Его комната тоже исчезла. Произведения искусства и безделушки, которые он собирал, не двинулись с места, но уютная спальня превратилась в камень и напоминала музей, оставшийся после человека, прожившего такую яркую и необычную жизнь.
В комнате Блайт остались лишь шкаф и кресло, и она выглядела даже более пустой, чем в первые дни во дворце. Не было больше библиотеки, и в глубине души девушка понимала, что это могло означать только одно – Арис действительно ушел и, возможно, никогда не вернется.
После того как Арис бросил ее, Блайт несколько недель не могла найти в себе силы произнести хоть слово. Казалось, она вообще разучилась говорить, не желая учиться жить в мире, не пропитанном его магией. В мире без Ариса.
В те недели, когда окна плотно увил колючий шиповник, она не принимала гостей и питалась исключительно едой, которую оставляли у порога, чтобы поддерживать свое существование, а также существование проклятой лисы. Ей надоело наблюдать, как зверь день за днем скребется лапами в дверь его спальни, кабинета, даже гостиной, в которой Блайт провела так много ночей, ожидая человека, который никогда не ответит.
– Он не вернется, – сказала она лисе почти месяц спустя, и слова застряли у нее в горле.
Но ужасное создание только наклонило голову, моргнув янтарными глазами, которые так жестоко напомнили Блайт о ее муже. Она заговорила снова, на этот раз резче:
– Я же сказала, он не вернется! – Блайт выкрикнула слова, которые мучили ее все это время. – Не откроет эту дверь, неужели ты не понимаешь? Не откроет, пока ты жива, а может, вообще никогда. Он
– Он умер.
Она впилась пальцами в пол, не обращая внимания на то, сколько времени просидела вот так. Минуты? Или дни? Какое это имело значение, если время продолжало идти, как бы она ни умоляла его остановиться? Только почувствовав прикосновение мягкого хвоста к коже, девушка зашевелилась и вздрогнула, когда холодный нос прижался к ее руке.
Блайт уставилась на лису, когда та тихонько заскулила, прижав уши к голове. Она медленно забралась к Блайт на колени и с усталым вздохом прижалась к ее животу.
Дрожащими руками Блайт провела пальцами по спине зверька, пока ее слезы падали на пушистый мех.
– Здесь только ты и я, – прошептала она, устраиваясь на полу рядом с животным. Ее кожа зудела от виноградных лоз, которые пытались вырваться из нее, как будто хотели навсегда привязать их к этому месту. Блайт не сделала ни единого движения, чтобы остановить их, прижимая лису к себе. – Он действительно умер.
Каждое утро Элайджа Хоторн появлялся на пороге Вистерии. Блайт ни разу его не впустила, а заросли шиповника вокруг дворца с каждым днем становились все гуще. Тем не менее это не помешало ему пробираться к порогу ее дома. Блайт не сомневалась, что если бы она не принимала еду, которую он для нее оставлял, то Элайджа разбил бы окно или выбил дверь, чтобы убедиться, что она жива. Отец не давил на нее. Он, как никто другой, понимал ее чувства. Такая же боль совсем недавно довела его почти до безумия. Такое же горе он топил в алкоголе и пытался заглушить роскошными вечеринками.
Тело Блайт обросло колючками, которые тянули ее к земле каждый раз, когда она закрывала глаза. Она едва различала собственную кожу, слишком подавленная горем, чтобы собраться с силами. Каждый день она просыпалась, лишь когда на пороге появлялся Элайджа. И то только чтобы подкрепиться и покормить лису, прежде чем снова улечься у двери и послушать новости отца, даже не отвечая ему. Он рассказывал ей, что дела в клубе снова идут хорошо и что он ведет переговоры с потенциальным покупателем, а также сообщал последние новости о Торн-Гров и ее племяннике. Однако в основном Элайджа говорил о матери Блайт, рассказывая историю их ухаживаний и первых дней брака.
– Я понял, что женюсь на Лилиан, как только увидел ее, – сказал он с улыбкой в голосе.
Иногда Блайт слушала сквозь слезы. В других случаях позволяла мху забивать себе уши, а неуемной ежевике поглощать ее, заглушая голос отца.
Она так и не подала знак, что слушает отца. Ни разу не поблагодарила за то, что он пришел, и не впустила в дом даже в самую отвратительную погоду. Но она никогда не прогоняла его и не запрещала лисе убегать на целый час, чтобы ее погладили и приласкали.
Поначалу ей было больно слушать рассказы о матери, но, когда Элайджа рассказал о том, как она поссорилась с мамой из-за детской склонности Блайт пачкать платья – тогда мама отругала ее, на что дочь ответила Лилиан, что подол ее собственного платья также перепачкан землей, – Блайт поймала себя на том, что улыбается воспоминанию. С тех пор она внимательно слушала истории отца, пытаясь освободиться от печали, которая приковывала ее к месту.
А когда Блайт наконец смогла открыть дверь, там стоял Элайджа. Он бросил всего один взгляд на свою дочь – на шипы, торчащие из ее кожи, и на растущий из волос плющ – и крепко обнял ее.
