– Ты здесь только благодаря ему, не так ли? – спросил он, плача и прижимая ее к себе так крепко, что Блайт сомневалась, сможет ли он когда-нибудь ее отпустить. – Его я должен благодарить.
Больше не было смысла скрывать очевидное. Не когда доказательства магии выступали у нее на коже и опутывали Вистерию, с ее голыми серыми полами и стенами, разрушенными корнями, и морозником, вырастающим на полу каждый раз, когда она плакала.
Элайджа принял все это, не дрогнув. Он крепче прижал к себе Блайт, не обращая внимания на раны от шипов, и гладил ладонями ее руки, пока колючки не исчезли.
– Ты имеешь полное право злиться, – сказал он ей. – Горевать или чувствовать и то и другое одновременно. Но раны в твоем сердце затянутся, Блайт. – Он поцеловал ее в макушку, когда она прижалась к его груди, пропитывая слезами рубашку, пока он гладил ее по волосам. – Знаю, сейчас ты в это не веришь, но однажды ты почувствуешь себя лучше.
К третьему месяцу бо́льшая часть зарослей ежевики исчезла из дворца.
Хотя стены оставались голыми, переезд Элайджи вдохнул в Вистерию новую жизнь. Он занялся декорированием, принес краски и кисти, чтобы они вместе могли раскрасить стены в разные цвета. Сначала Блайт сопротивлялась, сокрушенная воспоминаниями о том, как они с Арисом создавали свой чудесный пейзаж, стоило ей только прикоснуться к кисти. Но после нескольких дней наблюдения за тем, как отец превращает серые стены кухни в лавандовый сад, она нерешительно присоединилась к нему.
Блайт взялась за гостиную, продолжая цветочные мотивы отца. Вместо того чтобы постараться забыть Ариса, она вдохновлялась его талантом, когда рисовала сад матери. Она позволила себе быть экстравагантной и дерзкой, проявить все те черты, которые ему так нравились, когда часами вырисовывала падающий на воду свет. В ее руках распускались бутоны роз и воображаемые звери прятались между стеблями. Она выводила лилию за лилией, пока голые стены не наполнились жизнью. Воспоминаниями, которые приносили больше утешения, чем боли.
А затем она перешла к коридорам, расписывая их так, как запомнила в свой первый визит в Вистерию. Несколько недель она рисовала и рисовала, пока ее отец готовил или стирал белье. Так медленно, но верно Элайджа вернул ей дом, который напоминал о жизни Ариса, а не о его смерти.
Только рисование помогало ей успокоиться, потому что всякий раз, когда Блайт выпускала кисть из рук, она обнаруживала, что сидит перед камином, огонь в котором больше не горел круглосуточно, и заново переживает ночь смерти мужа. Снова и снова. Она обдумывала все возможные способы предотвратить его гибель. Что могла бы сделать, что изменить.
Если бы только она не вышла из кареты в день их свадьбы. Если бы никогда не переступила порог сада или не позволила себе думать о Перси и о том, как бы ей хотелось увидеть его живым. Блайт ненавидела себя за то, что пробудила свои силы. Ведь в противном случае Арис все еще был бы здесь.
Они могли бы и дальше жить вместе. Быть счастливы. Но теперь у нее были только кисть и разбитое сердце.
Если бы.
Если бы.
Если бы только.
В те дни Сайлес часто приходил проведать Блайт, даже когда она не хотела видеть его. С той роковой ночи она не разговаривала ни с ним, ни с Сигной, ведь именно он украл у нее Ариса, а кузина намеренно отвернулась от ее мольбы.
В течение нескольких недель Блайт испытывала к ним обоим лишь ярость, хотя понимала, что это неправильно. Понимала, что на месте Сигны поступила бы точно так же и что Арис был бы безутешен, если бы ему пришлось снова пережить такую потерю.
Блайт не представляла, как ему это удалось. Он ждал ее сотни лет и верил, что она его найдет. И вот она здесь, но спустя всего пару месяцев уже не надеется, что когда-нибудь увидит его снова.
Он ждал.
Однажды поздно вечером, когда отец крепко спал в дальних покоях дворца, Блайт решила, что с нее хватит. На этот раз, когда Сайлес пришел, она не проигнорировала его. На этот раз она встала и протянула Смерти руку.
– Отведи меня к кузине, – попросила она, и он без колебаний выполнил просьбу.
Фоксглав выглядел опрятнее, чем в ее прошлый визит. Весеннее безоблачное небо посветлело, став голубым. Даже Сигна казалась более отдохнувшей, без темных кругов под глазами и пятен на платье. Она поспешно поднялась на ноги и прижала руки к груди.
– Не думала, что ты придешь, – поспешила пояснить кузина и заглянула Блайт за спину. – Лиам, не мог бы ты приготовить нам чай?
Блайт не должна была удивляться парившему над полом чайнику и призрачной руке, которая разлила его содержимое по трем чашкам. И уж тем более ей не следовало так удивляться, когда Сайлес взял одну из них, а его тени изогнулись, образовав под ним стул.
– Я и не знала, что ты любишь чай, – пробормотала Блайт, на что Смерть пожал плечами, когда тени сошли с его лица.
– Только когда у меня пересыхает в горле. Постоянно присматривать за тобой становится утомительно.
