Во втором семестре начались этюды – наблюдения за людьми, я показывала дежурную у эскалатора в метро, Ксению Собчак, нашего дворника Азамата, президента, даже самого Ползухина! Но всё было бесполезно, ни один этюд не брали на финальный показ. И репетировать со мной почти никто не хотел, отмазывались тем, что типа уже заняты в куче этюдов. Я опустилась на самое днище, туда, где плавали наши раздолбаи, где неделями прогуливал разочарованный Лёня Никифоров, где тупо сидела на всех занятиях и ничего не показывала ленивая Ника Лупашку, которая у нас в роли мебели. Ползухин её не трогает, потому что отец Лупашку – известный бизнесмен, он продаёт запчасти для космических аппаратов и разводит элитных лошадей (лошади – хобби), а ещё спонсирует театр Ползухина.
Вообще блатных у нас мало. Всего трое: Лупашку, Ася Берштейн, дочь подружки ползухинской жены, актрисы Аллы Шаляевой, и Филипп Мещерский, сын того самого Артура Мещерского, который поп-звезда, лидер группы «Дубль-диез». Фил, кстати, очень адекватный, без понтов абсолютно. Видимо, с детства знает, что место под солнцем ему гарантировано. Он сейчас снимается у Хижина в полнометражке в роли юного Петра Первого по роману А. Толстого, и Ползухин Мещерского-младшего не трогает. Раз в две недели Филипп мелькнёт, этюд покажет – и уже молодец типа, а на экзамене у него неведомо откуда два этюда было. Показал парочку – оба взяли. И никто не пикнет, что несправедливо это всё.
Артур Мещерский приходил к сыну на экзамен – у нас половина девчонок взвыла от восторга и полезла за автографом. Дуры… Хотя кого мы только не видим в коридорах института?.. Чему удивляться, спрашивается? Уже давно никто не реагирует на звёзд этих. А тут Мещерский, хрыч престарелый! Ему под сорок уже небось! Он ещё и с женой пришёл, губастой, как корова, и вымя навыкате.
Про вторник, пятницу и воскресенье, когда я уходила в церковь, мне никто ничего не говорил, но я понимала, что это значит только одно: на мне поставили крест. Хотя Чикин, например, подрабатывает три дня в неделю в Макдаке, и ему типа можно, ну да: он из Приднестровья, родители ему почти не помогают. А моя духовная работа в церкви чем хуже? «Свободная касса» – это серьёзно, а «Иисус – твой приятель» типа ни разу не важно. Бесноватые! Прóклятое Богом быдло!
Я перестала общаться с однокурсниками, чтобы мне от них не прилетело негатива. Только «привет-пока» и по делу. Я им не нужна, они мне тоже. Одиночество проходит только в церкви, где я – это все мы, где я отключаюсь от реальности, от всех проблем, от боли. Мы все здесь равны, мы все в голубых поднебесных одеждах и ловим духовный кайф, мы – одно целое, мы – семья.
Мама приходит домой только по выходным. Почему этому её Михаилу нельзя поселиться у нас, не понимаю. Мы, видите ли, далеко от центра живём, в Солнцево, а Михаил работает на «Кунцевской», живёт на «Мякинино» – тоже глушняк, но на одной линии с «Кунцевской».
Пасторы говорили мне, что мой неуспех зависит только от меня. Я ещё мало верю, я окружена бесами, я мало жертвую и временем, и взносами на благотворительность и церковь. Да, я, наверное, ничтожество. Но у меня ещё есть апостольский дар языков. Я ловлю это состояние благодати уже со второй-третьей песни. Наверное, если дар угаснет, я пойму, что это конец.
Почему я начала привлекать негатив? Мрачные мысли и сомнения у нас в церкви запрещены. Слышишь, Иисус? Я требую себе любви и немного славы. Я верю: я любима всем миром и буду счастлива. Завтра, уже завтра буду! Окропи меня счастьем!
– Встали по парам, передаём друг другу воображаемый шар. Первый думает, какого цвета шар, тяжёлый или лёгкий, большой или маленький, второй отгадывает, потом меняемся местами, – говорит Анхен.
Мне достался в партнёры Савва Салтыков – не самый приятный вариант. Я пытаюсь отсканировать Салтыкова. Настроиться на воображаемый шар, который он сосредоточенно держит в руках. Мне кажется, шар большой, тяжёлый и фиолетовый. Савва смотрит на него так, будто держит планету Земля, как атлант.
– Да, большой, тяжёлый, но не фиолетовый, а пурпурный, – открывает карты Салтыков, когда я озвучила свою догадку.
– Одна фигня – фиолетовый, пурпурный… – говорю я.
– Не одна. Абсолютно разные оттенки.
Теперь моя очередь. Я назло Савве держу крошечный, но тяжеленный ультрамариновый шарик. Конечно, Салтыков говорит «синий», и я отомщена!
Никогда не понимала, как работает это упражнение. Чисто мистика! Да вообще весь тренинг Чехова – мистика и смерть системе Станиславского с её предельной рациональностью. Анхен говорит, что мы просто считываем психофизику партнёра. На мгновение я испытываю сомнение: а что, если все мои духовные практики – это тоже всего лишь банальный тренинг на развитие воображения, взаимодействия и эмоциональной подвижности?
