Я не отношусь к большинству тех, кто делает календари и зачёркивает прошедшие дни, потому что календарь мешает, он заставляет следить за течением дней, осознавать сколько дней прошло, а сколько ещё впереди – ручками и карандашами каждый день зачёркивают ещё не закончившиеся дни перед сном, чтобы спалось слаще от перечёркнутого на бумаге дня, который ещё стоит на пороге недовольный, скрестив на груди руки, глядит исподлобья на нас засыпающих. И каждый зачёркнутый день обижается, собираясь уйти. Я сознательно не смотрю во все эти календари, которые можно увидеть практически у каждого – в каюте, на боевом посту, в отсеке. Каждый человек с каким-то особым трепетом отсчитывает дни, которые так дооооооооооооооооооооолгооооооооооооо тянутся. Ощущения похожи на бег во сне. Почему? Потому что во сне, как бы не хотели ускориться, бег всегда будет медленным, против нашей воли, доказанный факт. Во сне мы бежим в замедленном действии, а организм в это время не понимает, почему время замедлилось. Вот так и с этими календарями – бег дней происходит в замедленной съёмке.
Стоило бы отметить тот факт, что рутинная середина любого процесса не запоминается. Так же и с автономкой – её середина смазывается, как нарисованный ручкой человечек в нижнем правом углу толстой тетради, запущенный на пролистывании листов в бег в никуда. После третьей недели распорядок дня отработан до автоматизма, мозг только подсказывает, что делать, когда глаза нащупывают определение времени в этом закрытом пространстве. Не появляется ничего нового – в определённое время мы совершаем определённые действия, видим лица определённых людей. Мы же задержали дыхание? Воздуха в лёгких ещё много, хватит надолго, беспокоиться не о чем, сердце размеренно стучит, отражаясь эхом в лёгких. Мы рекордсмены по задерживанию дыхания. Этот поход очередной рекорд.
У нас даже моменты, не связанные с распорядком дня, и те повторяются. Перед заступлением на вахту в 16:00, мы дружно пьём чай в 15:15, перед разводом. Многие из нас взяли с собой сало, завернув его в газету, спрятав в тёмное и холодное место в трюме. Перед автономкой целый ритуал – поехать в Мурманск, на Октябрьский рынок, найти прилавки с мясом, взять сало и простое, и копчёное. Если уж правильно оперировать какими-то выражениями, то это не совсем сало – это мясо с прожилками, или сало с большим количеством мяса. В основном все покупали именно там, тщательно упаковывали дома, заботливо укутывая в газету, словно собирая в дальнюю дорогу. И вот в 15:15 настаёт время. Мы берём свежий, недавно выпаренный ржаной хлеб, коки его разрезают напополам, но не поперёк, а вдоль, что можно было бы сразу огромный бутерброд сделать. Мы режем его на небольшие кусочки, смазывая чесноком, кладя на них сало с мясом. И запиваем чёрным чаем. И кажется, что ничего на свете нет вкуснее этой хрустящей корочки со вкусом чеснока и сала.
Та же история с варёной сгущёнкой. И с сушками из больших полиэтиленовых пакетов, которые пропитываются запахом камбуза – это на языке моряков обозначение кухни (почему я только сейчас решил объяснить это?). Сушки вбирают все запахи камбуза – супов, разделанного мяса, рыбы, сваренных макарон, гречки, перловки, вскрытых салатов из капусты. Самое интересное, что вряд ли кто-то из нас на берегу покупает сушки или сгущёнку. Вряд ли кто-то варит сгущёнку, полученную в пайке. Всё это имеет интерес и ценность только под водой, только в этих стальных стенах. И когда мы вернёмся в базу, все оставшиеся сушки будут грустно досыхать во вскрытых полиэтиленовых пакетах, мечтая о море, о своей былой славе и востребованности. Как актёры сериала «Санта-Барбара», жившие перед нами сквозь экраны старых телевизоров, собиравшие целые семьи в одной квартире.
На каждый выход в море я беру с собой гитару. Она тоже уже стала просоленной, как и моя душа, разве что ракушками не обросла. Почти каждый день я её достаю, играю какие-то незамысловатые мелодии, струны колеблются, издавая звуки разной тональности, пальцы обрастают мозолями, мозг отдыхает от затёртого расписания. Она стоит в шкафу в каюте, прячется там среди одежды, ждёт с нетерпением, когда я её достану. Ей бы тоже можно было присвоить какое-то звание, наградить за дальние походы, вручить грамоту посвящения в подводники.
Иногда мы собираемся вместе с командиром электротехнического дивизиона поиграть на двух гитарах. Максим Александрович живёт в соседнем отсеке, где хозяйствует Иваныч, я прихожу в воскресенье, когда нет никаких занятий и отработок. Они живут в каюте вместе с командиром дивизиона движения, он постоянно слушает наше исполнение песен – от Макса чаще слышно Розенбаума, их голоса достаточно похожи. Розенбаум присутствовал на моём выпуске из военного училища, одетый в военно-морскую форму с красными просветами, усами, очками и блестящей лысиной. Знал бы он, где разносятся его песни, что они остаются в кильватерном следе, остывая в холодных водах колебаниями воздуха.
