В этой автономке мы на две гитары исполняем полузабытую песню Гальцева про силачей подводников, которые в Крыму пытаются отпросить у матери девочку в розовом сарафане гулять тёплым летним вечером. А мама не отпускает, знает, что подводники отчаянные парни, что закружат в вальсе или каком-то другом танце её дочь, заберут её к себе на холодный Север, где дочка будет смотреть вслед на чёрные горбатые спины уходящих в море стальных дельфинов. И розовый сарафан будет покоиться где-то в недрах шкафа, потому что погода не позволит девочке надеть его, розовый сарафан будет скучать по тёплым вечерам Гурзуфа или какого-нибудь другого курортного города.
Когда меня кто-то спрашивает откуда я родом, я отвечаю, что вырос на берегу моря. И выдерживаю паузу, пока фантазия собеседника рисует себе какие-нибудь набережные Сочи, Новороссийска, Геленджика, Севастополя. А потом разбиваю все эти тёплые фантазии фразой-уточнением о Баренцевом море, которое находится за Полярным кругом, на 69 параллели. И собеседник будто ныряет в прорубь во время крещенских морозов, остужает свой пыл и фантазии. Хоть и проходит вдоль берегов Кольского полуострова тёплое течение Гольфстрим, воды Баренцева моря остаются холодными, только не замерзают зимой, летом всё равно в них не искупаться, разве что какие-то отчаянные моржи рискнут. Я имею в виду людей-моржей, которые испытывают на прочность своё тело. Такие же моржи испытывали себя на прочность во льдах Северного Ледовитого океана, когда корабль всплывал во льдах. Эти моржи ныряли, снимали на видео. Только у этих моржей были на тот момент большие погоны. Да и сейчас у них погоны большие.
Сегодня Макс вспомнил песню группы ДДТ о капитан-лейтенанте Колесникове. Далёкий 2000 год в моей памяти совсем тусклый, потому что мне всего лишь 11 лет было. Но даже в тех детских воспоминаниях остались картинки из телевизора с какими-то дядьками в чёрной форме, которые извинялись на всю страну. Тогда мало кто знал правду, сейчас ничего не изменилось. Когда я приезжаю в отпуск, знакомлюсь с новыми людьми или старые знакомые узнают, что я служу на подводной лодке, то всегда слышу один и тот же, часто повторяющийся вопрос:
– Так, что же с Курском случилось на самом деле? – голоса разных тональностей, как строй гитары, как разные аккорды, как разные ноты.
– Вы думаете, что все подводники автоматически знают правду? – голос мой всегда в одной и той же тональности, всегда похожий на ре минор на пятом ладу с барре.
Правды не знает никто. В песне Шевчука есть правдивые строки, написанные человеком, никогда не бывшим в этих стальных стенах. После о случившемся долго будут врать. Врать ли? Кто же знает. Хотя нет, правды нет никакой, кроме той, что осталась в порванных стальных стенах. Правды, которая осталась в солёных холодных водах Баренцева моря, белых телах экипажа, оставивших свои жизни на глубине, не давших правде добраться до поверхности. Правда эта никогда не вдохнёт свежего воздуха, никогда не вернётся к тем, кто так и остался ждать своих детей, мужей, отцов, братьев, друзей, соседей.
