Дни проходили безмолвно и упорядоченно. Я чувствовала спокойствие и умиротворение, каких не ощущала никогда прежде. Кое-какие сомнения, что мне захочется жить так всегда, все еще оставались, но день за днем желание что-то изменить, кого-то увидеть или услышать из старых знакомых казалось все более чуждым моей нынешней личности.
Через месяц после первой картины, за несколько дней до нового года, на пороге моего входа появилась вторая. Цепочка следов в снегу на этот раз точно выдавала поставщика подарка. Вначале, я подумала, что это точная копия. Я возвращалась в сумерках и разглядела ее только в общих чертах. Занеся ее в дом, поставив рядом с первой и включив весь свет в помещении, я, не торопясь, переоделась, налила чай, подвинула кресло, и согревая замерзшие руки о горячую чашку, стала рассматривать. Картины точно отличались, хотя всю разницу нужно было выделять по кусочкам. Общая стилистика сохранилась, но проработка стала детальнее: больше мелких листочков и цветов, больше побегов лиан, морды животных стали агрессивнее, мое платье приобрело более четкие контуры, а лицо как будто стало еще более похожим на оригинал. Я даже сделала селфи на телефон и приложила его к лицам на обеих картинах по очереди. Догадка оказалась верной. Выходит, он за мной наблюдает. Может даже фотографирует. Что ж, это было странно, но угрозы я пока не чувствовала, а прояснять ситуацию не находила в себе сил.
В течение следующего месяца появились еще две картины – все более детальные и точные. К последней прилагалось письмо в плотном коричневом конверте без надписей, аккуратно приклеенное к задней стороне молярным скотчем. Я уже начинала воспринимать все это как безмолвный флирт, от которого одновременно и получала удовольствие, и с опасением ждала момента перехода границы тишины, которого явно не приняла бы. Но пока вся эта интрига меня завораживала и льстила мне больше, чем любые ухаживания мужчин за всю мою жизнь.
С последней картиной и письмом я решила устроить небольшой ритуал. Прежде, чем заняться ими, я сняла с вешалки шкафа длинную белую рубашку, какие обычно достают девушки после секса из гардероба своего парня в кино, надела ее на голое тело, налила бокал рислинга, разложила на тарелке сыр, оливки и хлеб, поставила все это на маленький столик перед стеной, где уже теснились внахлест предыдущие три картины, отпила глоток вина и пошла за инструментами. Четыре картины составили бы отличную композицию на стене, поэтому я решила, что пора их повесить. Потратив некоторое время на замеры, вбивание гвоздей и выравнивание под сыр и вино, я получила прямоугольник из четырех полотен в хронологическом порядке: верхний ряд слева направо, потом нижний в том же порядке. Между картинами оставила небольшие промежутки: прямо как в дизайнерских каталогах.
Еще раз сравнив картины и проделав упражнение с селфи, я убедилась, что при неизменном сюжете и композиции, картина (если считать все это эволюцией одной работы) улучшается, детализируется, но становится более агрессивной – это заметно по более темным краскам в финальной работе, мордам зверей, по все крепче сжимающим мои руки лианам и печати страдания появившейся на моем лице. Последнее изменение возникло только в четвертом варианте. Я присмотрелась пристальнее. Не то, чтобы нарисованной мне было больно. Здесь может лучше подошло бы слово “печаль”. Но и это выражение угадывалось лишь слегка.
Сделав еще глоток вина, я взяла письмо, распечатала конверт и бросила его на пол. Текст занимал целый нелинованный лист формата А4, был написан крупным, не идеальным, но довольно разборчивым почерком и начинался без приветствия.
“Милая соседка, поверьте, я нисколько не хочу нарушать Вашего одиночества, но оно само по себе – способ Вашего существования, Ваша психика, тяготеющая с погружению в себя – вдохновляет меня.
При знакомстве я рассказал Вам, что зарабатываю татуировками, но еще я художник. Просто это не приносит постоянного дохода. Сейчас я работаю над серией картин про одиночество человека в обществе и планирую выставку. Если захотите посмотреть, я бы мог оставить Вам записку с временем, когда меня не будет, и ключ, чтобы не нарушать Вашей приватности, которую я уважаю и понимаю безмерно.
Наверное, мне стоило бы расспросить Вас раньше, но я только сейчас догадался, как это сделать, не досаждая Вам. Я бы хотел лучше разобраться в сути именно Вашей истории побега от мира, чтобы правильно написать ее.
Да, я ведь даже не спросил, могу ли я это сделать? Если Вы против, то оставьте картины у себя или сделайте с ними, что пожелаете, а мне напишите свое возражение ответным письмом. Я пойму. Если смогу, я все же напишу Вашу историю, не вписывая туда лично Вас. Кстати, я ведь даже не знаю, целы ли еще они – мои картины, так что, видимо, их я изначально рисовал только для Вас и отдавал в Ваше полное распоряжение. Итак, я расскажу свою версию Вашей истории и, надеюсь, что Вы поправите меня ответным письмом. На большее я не рассчитываю.
