Иван не возражал, кивал, если понимал, не боялся переспросить, если что-то нужно было уточнить. И даже, когда Виктор повышал голос, повторяя в третий раз сложные для понимания моменты, Иван хладнокровно выслушивал. Он знал, что если досконально не почувствует, о чём говорит Виктор, то скоро забудет. А тут как бы в памяти откладывался ещё и эмоциональный окрас. Вот, например, Иван помнил, как однажды, здешний токарь подтрунивал над тем, как Иван не мог запомнить последовательность действий при измерении отверстия микрометром. И только, когда токарь наорал на Ивана и повторно объяснил, только тогда Иван хорошо запомнил всю методику измерения.
Сейчас Виктор рассказывал подробности установки деревянных быков для настила смывной площадки. Иван уточнял размеры для поперечин, сверяясь с цифрами на клочке мятой бумажки, которую достал из кармана. Всё сходилось – вчера напилили бруски нужных размеров. Заодно, Иван пересказал Виктору ключевые моменты несложной конструкции, теребя между пальцами карандаш, и когда закончил, заметил: "Какая интересная заточка карандаша!"
Виктор пожал плечами: "Ничего необычного, лопаточкой".
– Лопаточкой? И здесь лопаты, – Иван расплылся в улыбке.
– Ну, так удобнее делать основные линии, они толще остальных. Сначала остро отточенным твёрдым карандашом наброски делаешь, а потом, если всё устраивает, поверх тех линий наносишь толстые линии этой мягкой лопаточкой, – Виктор в качестве примера, используя линейку, провёл тонкую линию и наложил поверх неё толстую.
Иван смотрел на уверенные точные движения Виктора и вдруг вспомнил сон
– Вить, а ты не слышал такое имя – Парето?
– Хм, ну, допустим, такой итальянец был, который принцип "восемьдесят на двадцать" объявил. Чего-то там… двадцать процентов усилий дают восемьдесят процентов результата, а остальные восемьдесят процентов усилий дают лишь двадцать процентов результата. А почему спрашиваешь?
– Сон сегодня приснился. Коня так звали…
– Коня? Ну и приснится же. Небось с политическими общаешься?
– Вроде нет, у нас в бараке политических нет.
– Значит, где-то в другом месте подцепил. Мало ли у нас любителей поболтать на разные философские темы.
– И почему этот Парето запомнился? Вот, думаю теперь, при чём здесь вороной конь?
–
Не удивляйся, кто его знает… человеческий мозг – непонятная штука.
2
Со стороны казалось, Дед спешил. Ковалёв знал, что Деду нет ещё и пятидесяти, но бугристая кожа на его тёмном лице, похожая на жёваную бумагу и суетливые движения рук, отражающие не то болезнь, не то опасливое состояние, способствовали его ровесникам дать такую незатейливую кличку. Комната заполнялась людьми разных возрастов, они рассаживались за столы с азбукой – начинались занятия по ликвидации безграмотности. Дед высматривал свободное место.
– Смотрите, Дед где-то сапоги надыбал, – выкрикнул кто-то, и десятки глаз устремились на ноги Деда.
– Что, скалитесь, оглоеды? Сегодня выдали. Сам Сталин помог.
Послышались возгласы: "Точно… слышали… приезжал…".
– Да, сам Сталин. Представляете, вывожу гружёную тачку, поднимаю голову и… душа – в пятки. Стоит огромная делегация, как мне потом сказали: "Всё руководство страны!", и уставились на меня. Как же так, думаю, я в таком виде. Ведь обычно выдают парадную одёжу на погляделки, а здесь, почти в лохмотьях, – дед показал дырки на рубахе и продолжил, – и босой, да ещё грязный – по колено в плывун ввалился, пока из забоя вылезал. Виновато смотрю – потом опомнился – это что же Сталин в десяти метрах от меня? И не предупредили… Ну, думаю, особое доверие оказали, коль так. Знаете, прям силы откуда-то взялись – тачка пушинкой показалась. Я грудь выпятил, стараюсь выбоины колесом обходить. Прокатил. Слышу за спиной голос с акцентом: "А что это у вас рабочие без обуви?" Я ещё быстрее покатил. Пот прошиб. А около кавальера бригадир мне по зубам смазал: "Как ты, паскуда, оказался там, где не должен быть? Что, не предупреждали, в десятый забой сегодня выходят только по особому списку?" Мне невдомёк: "Не слышал, говорю". Вот так… Через два часа десятник прибегает, трясётся, почти новые сапоги мне суёт, говорит, носи, пока проверки не закончатся, – Дед беззубо улыбался и поворачивал напоказ то одну, то другую ногу, – чудеса, даже подмётки целы.
– Поговаривают, что сапоги с покойника, – насмешливо выкрикнул рыжий Ватрушка из своего угла, – разве не слышал выстрелы после того, как Сталин уехал? Говорят, расстреляли снабженцев за недоимку.
– Свят, свят, – Дед судорожно крестился, – чур, тебя.
– Дед, не слушай его, вот там место есть, – Ковалёв показал на край лавки около прохода, – садись, складывай слова.
Да, Ковалёву было не до смеха. Он ещё раз перечитал приказ Фирина по Дмитлагу:
