“…партия заключенных из наиболее отрицательного элемента Северного района была направлена в Белбалткомбинат. При прибытии этапа на “Красную Пресню” и проверки его состояния был обнаружен ряд недопустимо-безобразных фактов в части отбора заключенных, оформления их личных дел и учетно-хозяйственных документов. В этап были направлены 40 человек слабосильных – не пригодных к физическому труду. На 23 человека совершенно отсутствовали карты зачета рабочих дней и значительное количество карт зачета не были оформлены. На 74 заключенных не были представлены арматурные книжки, а имеющиеся списки не соответствовали фактическому наличию направляемого состава.
Сопровождавший конвой не имел аттестатов. Отмечая указанный безобразный случай, как следствие небрежно-халатного отношения к своим обязанностям со стороны ответственных работников района…"
Ковалёв хмыкнул. Что там, в Северном районе, даже бумажки не могут правильно оформить? Мы тоже, хоть и сбагрили непонятно кого, но уж карты зачётов закрыли. А что слабосильные, так, поди ж, найди "косых саженей", когда голод в стране. Но всё равно, Ковалёву было неспокойно. Далее следовали крупные заглавные буквы, разреженные пробелом: "П Р И К А З Ы В А Ю :", и вердикт для провинившихся: "Зам. нач. Санотделения… инспектора УРО… бывшего секретаря Аттестационной комиссии… арестовать на 20 суток каждого. Работников УРО… и работника Отдела снабжения… арестовать на 20 суток каждого и перевести на общие работы. Предупреждаю весь руководящий состав работников районов, что при повторении подобных нарушений виновные будут сняты с работы и отданы под суд”.
Ковалёв отвёл глаза от бумаги, посмотрел, как увлечённо взрослые люди склонились над столами. Чтобы немного успокоиться, Ковалёв прошёлся вдоль стены и мельком заметил, что Дед сложил буквы в слово: "СТАЛИН".
Ковалёв почесал затылок и устремился к своему столу, достал тетрадь и стал быстро писать.
* * * Записи Ковалёва. Жить можно… * * *
Фёдор уже не опирался руками о койку, чтобы подняться. Он разогнул колени, вытянулся, постоял на месте, удовлетворённо отметил про себя, что тятюшки перед глазами больше не появляются… гораздо лучше. Вместо привычного громкого мата дежурных и глухих ударов конвоиров по поперечинам коек, слышались только слабые стоны истощённых и измученных. Фёдор аккуратно прошаркал по коридору между рядами двухэтажных нар и вышел из барака. Дневной свет ослепил. Лёгкое шуршание листвы и яркие трели соловьёв. Фёдор зажмурился и прошептал себе под нос: "Вот и рай на земле… а что ещё нужно? Сносная еда, чистый воздух и посильная работа". Только вот, чтобы попасть сюда надо было почти сдохнуть.
…Дождь. Лопата с трудом входила в склизкую глину. Угрозы… лозунги… уже не понять, что из них что… Дать сто двадцать от нормы. Ударные темпы. Утро – каша в ржавой консервной банке, день – каша под ногами в забое, ночь – каша в голове. Третьи сутки… пятые… седьмые… авральные… Больше уже невозможно… кто-то тянет с койки… орёт громкоговоритель… сначала лёгкие тумаки, потом всё тяжелее и тяжелее… удар за ударом…
Фёдор расслабился и спокойно смотрел на дорогу. Плелись оборванные, истрёпанные, грязные, истерзанные – пополнение слабосильного лагпункта. Очередные списанные счастливчики. Шестеро заключённых, низко опустив головы, едва перебирая ногами, брели по грунтовке. Позади, – вертлявый всадник на белом коне, – начальник лагеря. Вооружённой охраны и не нужно.
– Фёдор, зайди ко мне, – в проёме окна добротной избы показалась тёмная густая шевелюра доктора. Одна сторона дома – приёмная для больных, другая – жилое помещение.
– Ты вроде на поправку пошёл, ходить начал… – Фёдор присел на табурет, – у меня к тебе просьба, – доктор закрыл папку с бумагами и поднял глаза.
– Да, Алексей Иванович, – Фёдор напрягся, непривычная галантность между зеками казалась абсурдом. Но, как ни странно, интеллигентность Алексея Ивановича, не вытравленная условиями лагеря, вызывала уважение.
– Нужно помочь провести захоронение двух тел. Веньку нашего знаешь? – Федор кивнул, вспомнив: "А, это тот парень лет шестнадцати, угрюмый, но вроде не враждебный, тридцатипятник – то ли карманник, то ли квартиры чистил. Теперь по хозяйству в лагере помогает".
– Вот к нему подойди, он знает, где и как, – доктор смущенно добавил, – У одного заключённого сердечный приступ, у другого…, – замялся, – травмы.
– Да, всё сделаем честь по чести, Алексей Иванович, – Фёдор ответил твёрдо.
Венька ждал около полуразрушенного сарая. Телега, запряжённая гнедым мерином, стояла рядом. Как только Фёдор подошёл, Венька кивнул и отвёл в сторону подгнившую дверь, едва державшуюся на одной петле. Фёдор нерешительно ступил внутрь и остановился – глаза не сразу привыкли к темноте. Дощатого пола не было – утоптанная глина. В углу справа, под небольшим оконцем, лежал покойник – маленький, в арестантской робе. "Откуда такая роба? такой здесь не видел… наверное, не с нашего участка". Тюбетейка прикрывала лицо. "Узбек что-ль? совсем тощий – кожа да кости…" Фёдор посмотрел по сторонам.
– Венька, где второй?
