– Что нужно? – спросил Прасковью Игнатьевну Петр Саввич, сидя на корточках перед лавкой и играя с двумя рабочими и одной женщиной в карты, в дураки.
Прасковья Игнатьевна и позабыла посмотреть: есть у него усы или нет, – ей не до того было.
– Проведать, – сказала она робко.
– Нечего проведывать-то.
– Да ты на что сердишься-то?… Усы-то тебе Илька обрезал.
Петр Саввич посмотрел на нее.
– Как ты меня прогнал, я и ушла к дяде Глумову, а утром прихожу, тебя и нет. Илька копошится у печки. Где, спрашиваю, Петр Саввич?… А он хохочет… А Пашка говорит: «Илька ему усы обкарнал».
– Рассказывай, матушка, сказки.
– Все это, я мекаю, враки, Саввич, что про твою жену толкуют, – сказал один рабочий.
– А коли так, вот мое слово: чтобы твоих братьев и духу не было в доме! – сказал дрожащим голосом Петр Саввич.
– С тем, чтобы ты не пьянствовал! – сказала Прасковья Игнатьевна.
На этом и покончился разговор супругов.
Прасковья Игнатьевна и рада была, что братья не будут с ней жить, и неловко ей было прогнать их как братьев. Рада она была потому, что они раздражали ее мужа, совались не в свое место, были для нее как бельмо на глазу, и в особенности Илья заявлял право на дом, бывши четырьмя годами моложе ее. Неловко прогнать потому, что они – братья, они получают провиант, помогают ей кое-что делать. Она предоставила разрешить этот трудный для нее вопрос мужу.
Братья перебрались к дяде Тимофею Петровичу, и между ними и Курносовым завязалась непримиримая вражда.
Училище стояло на площади. Внутренность этого здания цветом походила больше на кабак, а зимою в нем учителя могли пробыть час единственно или из любви к делу, или ради того, чтобы показать начальству, что они даром не берут деньги, – иначе вонь и грязь хотя кого бы проняли. Настоящее училище существует только для приезда видных гостей. Этот дом каменный, двухэтажный, и в нем живет нарядчик Площадников, тесть приказчика. В самом же училище, находящемся внизу, находится прачечная Площадникова, а когда нужно показывать училище начальству, то стены белят, полы моют и втаскивают в комнату с двумя окнами четыре парты, шкаф, в котором ровно ничего нет, стол и стул…
В описанном выше здании прежде существовали столярни; но с тех пор, как владелец предписал управляющему завести в заводе школу, управляющий приказал назначить для нее это здание. Тогда и назначено было отвести для столярни заднюю половину дома, что за западными дверьми; а так как помещения оказалось мало, то и дали еще другой дом, что находится во дворе.
Сель часов утра. Около восточных дверей сидят пять учеников – мальчики от шести до пятнадцати лет, в тиковых халатах, худых сапогах и фуражках. Это дети зажиточных мастеров. На полянке лежат две засаленные и с сильно загнутыми углами книжки. Двери заперты. Они играют в гальки. Двое парней по четырнадцати лет, в синих штанах, белых рубахах, босые, недалеко от сидящих играют в шошки, т. е. мечут правыми ногами жестяную пуговку с прикрепленным к ней клочком собачьей шкурки с шерстью. Они то и дело кружатся, разевают рты, ругаются, когда шонка не упала на ногу, и очень заняты своей игрой. Недалеко от них десятилетний мальчик, тоже босой, в рубахе и штанах, около училища выделывает разные штуки мячиком, а другой, в огромной теплой шапке, стоя около него и куря воронкообразную
– Сорвешься, Сенька! сорвешься? Через руку?… Через ногу?… Ну, на лбу сорвешься!!
У южных дверей четверо ребят в рубахах и подштанниках жарят в бабки; у новой столярни двое дерутся.
Все эти ученики по виду нисколько не походят на учеников, но по обращению между ними можно в них заметить училищный дух, дух общежительности и дружбы, на том основании, что они играют не в общей куче. Это даже заметно и из того, что вошел еще ученик во двор в длинной, прорванной во многих местах рубахе, с болячками на лице и с черными кудреватыми волосами, и тотчас обратил на себя внимание.
– Кудряшка-мурашка, сколько виц получил? – сострил один из халатников.
– Собака! – сказал кудряш.
Халатник вскочил, подбежал к кудряшу и ударил его по спине, но кудряш вмиг повалил его на землю. К кудряшу подошли остальные приятели халатника и вцепились в него; остальные игроки и драчуны стали заступаться за кудряша, – завязалась всеобщая драка, которую разнял сторож, вышедший из училища с метлой.
Ученики, числом до двадцати, повалили в училище, а там продолжали те же игры, как и во дворе, с той, впрочем, разницей, что игравшие в бабки теперь играли в карты и бабки; бабки лежали у каждого в картузе. Само собою разумеется, ребята голосили; немногие, переставши играть, курили табак и задирали друг друга на драку.
– Курносов идет! – крикнул один парень, вошедший в училище со двора.
Ученики бросили игры, побежали на свои места, на скамейки; понемногу стихли, но потом заговорили опять и опять заиграли.
– Урок?! – крикнул один парень-халатник, подошедший к мальчику без халата. Тот заплакал.
