Когда вся водка была выпита, народ разошелся по домам, где началось всеобщее угощение. Старшие в семействах угощали родню и друзей, не имеющих родни.
Завод загулял на славу. Загулял он потому, что его сегодня обласкали и подарили ему три дня свободы, а заводская свобода значит то, что в эти дни даже мелких воров прощают, в полицию не берут пьяных, народ может грубить начальству, сколько хочет, короче – все прощается, кроме крупных преступлений.
Если бы какой-нибудь новичок попал в это время на завод, у него бы закружилась голова: в домах пляска, пение, крик, ругань; на улицах идут полупьяные заводские бабы под руки с мужчинами и орут песни; танцуют молодые рабочие, играя на гармониях и балалайках; другие танцуют с девицами, наряженными в лучшие платья, сшитые на заводский манер; полупьяные ребята скалят зубы, аркаются с большими и малыми, играют в мячик, в бабки кувыркаются на чем попало. Велие веселие в заводе!
Вон у одного новенького дома в два окошка молодой мужчина, в красной ситцевой рубахе и синих изгребных штанах, босой, играет на балалайке «Барыню»; около него танцуют три женщины и двое мужчин – женщины в сарафанах, сшитых по последней моде, а мужчины в таком же наряде, как и музыкант, с тою только разницею, что у одного на голове фуражка с полукозырьком, а у другого на ногах надеты ботинки. Они так впились в танцы, что, кажется, все свое горе забыли: хохочут, ругаются, насвистывают, прыгают что есть мочи и щелкают друг друга по носу, губам, спине и рукам. Долго на них любовался старик с седыми длинными волосами, безбородый, умный, как видно по лицу; старик улыбался и… вдруг пустился в пляс…
Молодые люди не удивились этому, а каждый из них хотел доказать старику-отцу, тестю, что он, т. е. молодой человек, не в пример лучше его танцует. У старика устали ноги, он чуть не задохся, а молодые люди танцуют; музыкант две струны порвал на балалайке и перестал играть, – танцы кончились.
Перед господским домом стоят двое рабочих. Один из них немного выпивши, а другой пьяный. Немного выпившего величают Хозяиновым, а пьяного Екатеринбурцевым.
– Нет… Ты думаешь, я пьян! Э!! ты мне теперича представь работу, теперича… да я теперича всю работу сполна сроблю!! Теперича восемнадцать лет роблю… теперича в шахтах восемь лет ползал… Это что?! теперича… – говорил Екатеринбурцов, идя на господский дом.
– Дядя! Полно, голубчик… Полно. Хуже для нас ты сделаешь, – унимал его Хозяинов.
– Теперича справедливость де-е!! А?… – Он заскрежетал зубами и заплакал.
– Дядюшка! милый ты мой… Ну, перестань. Ведь поправимся.
– Поправимся?… Веди меня к нему, веди! Я спрошу его: што, мол, теперича, ваше благородье, как, мол, теперича… Я ему покажу!
К ним шли четверо рабочих и кричали:
– А вот мы вытребуем его… каково он теперича пьян за наше здравие, али еще…
– Стой, ребя!! Я песню какую сейчас про него сочинил. – И он запел грустно и во все горло.
Далеко за ночь раздавались по заводским улицам песни, которые не могли заглушить и собаки; слышались крики, ругань, и все это смолкло к утру.
На рынке утром происходила давка.
Торгаш обмерял кого-то на гнилом ситце. Это заметила девица, сказала своей родне. Вмиг явился на сцену аршин; смеряли – неверно.
– В палицу! – кричит толпа.
– Что в палицу – потрясем его!
Торгаша трясут, взявши за руки и за ноги; народ останавливается и хохочет.
– Пихайте ему в рот ситец!
– Будешь обманывать?
– Ворочайте балаган.
– Потише, братцы! – унимает рабочих казак.
– Веди его в палицу.
– Не могу.
– Качайте казака.
И казака качают, народ хохочет. Но при этом никто и не думает что-нибудь украсть.
Кабаки во весь день пусты. Вечером народ повалил в господский сад. Там играла музыка, заезжие акробаты показывали фокусы; в двух местах продавали водку, в нескольких кислые щи, которые пили преимущественно девицы, а если у мужчин были деньги, то они прикладывались и к водке. Все смеялись, весело разговаривали, острили, удивлялись акробатам. Стала менее светить луна. Вдруг народ повалил из сада: господский дом иллюминован; на пруду пароход свисток дал, певчие, в том числе и пьяный уже Курносов, садятся в шитик, готовятся пускать фейерверк… Народ столпился на плотине… Пруд оглашается криком, визгом, руганью, свистками и другими звуками; кое-кто играет на гармониках, кое-кто поет, но голос обрывается… На плотине давка.
Вот тронулся пароход, заиграла на нем музыка: катается управляющий и все должностные люди завода; поплыла по пруду лодка с певчими, грянули певчие: «Вниз по матушке по Волге». И как они хорошо грянули!..
– Ай да хваты, ребята!
– Слышите, Курносов: «у-у-у». Голосище!
Курносов действительно пел не в такт.
Вдруг что-то зажужжало. Все вздрогнули. Кверху полетел огонек и рассыпался звездами.
– Ай! а-а-й! Черти! На ноги наступаете! – кричит народ.
Опять ракета, другая, третья… Вдруг ракета упала на народ. Крик, визг, ругань огласили воздух…
Наконец кончились ракеты, охрипли голоса певчих, пристал пароход к пристани. Народ разошелся по домам пьяный, за исключением ребят и девиц.
