Глумовы полностью

Петр Саввич от природы был честен. Он бы мог иметь пятиоконный дом в заводе, если бы стал подличать, угождать приказчику и делать поборы с родителей вверенных ему учеников; служа в главной конторе и заведывая там лесной частью, он мог бы сколько угодно продавать лесу, – но он этого не хотел, считая все это воровством, за что не только не любило его начальство, называя его блохой и ябедником, но и товарищи, из которых Матвей Матвеевич Потапов первый смеялся над его анахоретством, как он понимал честного человека. При таком положении дел Петр Саввич полюбил честную девушку, которая по красоте приходилась, на его взгляд, красивее всех заводских девиц. Но когда он женился, то почувствовал на себе всю тяжесть семейной жизни, потому что перед свадьбой начальство ему много пообещало хорошего, а после свадьбы ничего ему не было дано, и он должен был жить на три рубля, да сочинять кое-кому из рабочих прошения, выручая за них весьма немного. К тому же за прошения ему иногда приходилось сидеть под арестом в полиции без сапог. Положение его было довольно неказистое. Оставалось или подличать, или терпеть, а тут еще дома неприятности: жена в первое время стряпать не умеет. Но потом он успокаивал себя, что холостой он жил на квартире, где ему постоянно давали щи и кашу в его вкусе; там он требовал как жилец, платящий деньги, а теперь он вдвоем, даже впятером: ведь заводоуправление не выдает ни ему, ни маленьким Глумовым ни соли, ни крупы, ни мяса. А уж если он взялся за гуж, то должен быть дюж, т. е. коли женился, то должен и семейство свое содержать. Чем же в самом деле виновата Маланья Степановна, что воротилась из горного города сумасшедшею? Чем же виноваты Илья и Павел Глумовы, оставшиеся сиротами?

– И сунуло меня жениться! – ворчал обыкновенно Петр Саввич, дойдя наконец до настоящей причины своей бедности. Но уже дело сделано, поправить его могут только обстоятельства: главное, ему нужно хорошенько отрезвиться, бросить эту проклятую водку и работать, работать. При последнем заключении вертелись в голове Петра Саввича какие-то хорошие планы, только они вертелись в нетрезвом состоянии и поутру казались неприменимыми или невозможными. А тут жена пристает с коровой. – «И не может она, дура набитая, понять того, что нам самим подчас жрать нечего, а она с коровой. Покос вон Тимофей Глумов взял, и я уж давно даже перепил за этот покос, еще, пожалуй, расписку представит в суд. А на что я куплю сена? Ну, как я ей разъясню это? Ведь я понимаю, что корова подруга женщины, как и лошадь для мужчины… Она из-за меня продала корову… Она должна требовать корову; но это опять бремя для меня». Но высказать этого он не умел своей жене, да ему, обязанному ей, было совестно говорить о том, что она сама должна понять.

«Бросить службу и идти в непременные работники?… Брошу я этих подлецов!» Но перейти в непременные работники значит упасть, не надеяться на свои силы там, где он мог принести пользы гораздо более, чем в рабочих. А с кем посоветуешься? с женой? Она заплачет; будет говорить, что он ее обманул, подмазавшись к ней учителем; обманул отца ее, дядю-простака и придурня. «И будет она сохнуть, да и я-то, что буду?» Так он думал утром, когда жена просила у него самовар.