– «Приходи завтра… мне некогда!» – передразнивал Корчагин Бакина.
Прислуга захохотала, и все наперерыв стали рассказывать, какое, когда и кому Бакин сделал замечание. Корчагина между тем пригласили обедать.
Когда Корчагин воротился в дом своего приятеля Подкорытова, Прасковьи Игнатьевны уже не было. Изобиженная и напуганная работниками Подкорытова, обманутая его дочерью в том, что Корчагин больше не воротится, она надела зипун и вышла на улицу, не сказавши никому ни слова. Поворотила она от ворот налево, прошла несколько домов: попался ей мужчина, сидящий в телеге.
– Дядюшка, а где здесь рынок? – спросила она проезжающего.
– Какой? Здесь четыре рынка: хлебный, деревянный, два сенных.
– Ну, хоть хлебный.
– Иди в переулок. Потом налево в улицу, потом направо.
Поблагодарила Прасковья Игнатьевна мужчину и пошла. Долго она шла, несколько раз останавливалась перед большими домами, глядела на кареты, но до рынка не добралась.
Ноги начали уставать, хочется есть; а кругом все пусто… «Никак я заблудилась?» – подумала Прасковья Игнатьевна и остановилась…
Куда идти? на квартиру? А у кого она ночевала сегодня? как она спросит, когда и фамилии хозяина не знает – кажется, Подковыркин? Вот спросила она одну женщину: где находится дом Подковыркина? – не знает. Опять пошла Прасковья Игнатьевна. Вот поле, какое-то, горка, дом большой, около него солдаты с ружьями ходят. Пошла она к одному солдату робко. Солдат остановился, глядит на нее.
– Чево глядишь! зевай!! – сказал другой солдат и тоже остановился.
Прасковья Игнатьевна поклонилась солдату низко и сказала:
– Не знаешь ли ты, солдатик, дорогу?…
– Знаю… а что дашь?
– Нечего дать-то…
– Две дороги: одна в Сибирь, другая в Рассею. Ишь двери-то! из них в Сибирь ходят, а других ворот из этой долины не полагается, – сострил другой солдат.
– Да мне бы на рынок.
– А! Ну, так иди все прямо, как раз в рынок упрешься.
Прасковья Игнатьевна пошла. Солдаты еще несколько раз кричали ей, но она думала о том, куда бы ей деться: хочется есть, ноги устали.
Разве Христа ради попросить? Но как? «Я молодая… совестно»… Однако она вошла в одну избу, никого нет. Вышла. Вошла в другую, чай пьют. Попросила Христа ради – Бог подаст.
«И от чего это я, дура набитая, раньше не подумала? Он, кто его знает, может, назло… Он и в заводе-то какой-то чудной»… – думала она о Корчагине, идя сама не зная куда. «Это все штуки дяди: ишь, говорит, нельзя»… – И страшно обиделась Прасковья Игнатьевна на дядю.
Вот рынок. Торгаши складываются, запирают лавки, побрякивают ключами и идут домой. Подошла она к бабе, что пряниками торгует.
– Христа ради…
– Сама, матка, Христа ради торгую, – сказала та.
– Тетушка… я заблудилась.
– Где ты живешь?
– Не знаю…
Баба вытаращила на нее глаза.
– Ты беглянка?
– Не…
Подошел солдат.
– Служивый, имай: беглянка!
– Ну их! – И солдат ушел.
– Тетушка, у меня билет есть, ей-богу есть… Пусти ночевать.
– Говорят тебе, сама Христа ради живу.
Рынок пустел. Зашла она в пустое место, окруженное лавками. Присела она на завалинке и заплакала… Стало темно; залаяли собаки, привязанные к нескольким лавкам, застучали палками караульные. Страшно… Уйти бы… «Держи! держи!» – вдруг услышала она и вздрогнула… Сильно застучали палками, громче прежнего залаяли собаки; кто-то за кем-то бежал недалеко… Она крестилась, молилась… Утихло. Отлегло от сердца у Прасковьи Игнатьевны; она начала засыпать… Опять лай… Стало светать; караульные спали, собаки тоже… Крадучись вышла из засады Прасковья Игнатьевна и скоро очутилась в улице. Вошла она в пустой двор; в доме, как видно, не живут; забралась на сенник и там пролежала до сумерек. В сумерки вышла попросить милостыньку; насилу дали кусок хлеба.
– Теперь у меня место есть; только хлебца бы…
Зашла в кухню пятиоконного дома – никого нет, только на столе лежит коврига ржаного хлеба. Она поспешно взяла ее и спрятала под зипун. Входит кухарка с ведром.
– Чево тебе? – крикнула кухарка.
– Места, тетушка, ищу. Работать хочу, – проговорила робко Прасковья Игнатьевна.
– Я тебе… дам место! А под пазухой-то что?
– Ничево.
Кухарка поставила ведро и отдернула полу зипуна. Взглянув на стол, она закричала: «Матушки светы!.. Ой!.. Ограбили!!»
На этот крик пришла толстая барыня.
– Что такое, Агафья? – проговорила она, сжимая губы и растягивая слова.
– Вот, матушка, воровку поймала… Это она все хлеб ворует.
Барыня принялась тузить Курносову, как только могла, грозилась отправить ее в полицию, но вытолкала за ворота, не дав ни куска хлеба.
Бессознательно подошла она к плотине. Пруд… Темнеет. Спустилась она к плоту, поглядела на набережную, никого нет. Спустилась с плота по колена; вода студеная, как в ключе… Вышла она из воды.
– Еще пруд, то ли дело у нас-то! – сказала она и пошла к самым вешникам под крышу. Там она заснула.
