Звонят в большой колокол. «Пойду в церкву». Был какой-то праздник, и поэтому в церкви было человек тридцать, а на паперти стояло шесть женщин в ободранных одежонках, с истасканными лицами, протягивающих руки в то время, когда кто-нибудь шел мимо них в церковь или из церкви, и голосящих на разные тоны: «Милостыньку, Христа ради, убогой, слепой»; и если которая-нибудь из них получила копеечку, то на нее все нападали, обзывали ее отборною бранью…
Курносова приткнулась к последней.
– Ты куда! нет, что ли, других-то церквей?
– Гони ее, Марья, шкуру белолицую, – голосили нищенки.
Курносова молчит. Ее стали выталкивать. Шел купец.
– Ах вы, негодяйки! где вы стоите? – крикнул он на нищих.
Вышла из толпы нищенок корявая и, протянув руку, запричитала:
– Слепой, убогой… подай, купец-отец, благодетель!
– Свиньи! – сказал купец и вышел.
– Ишь, пузо-то лопнуть хочет! нахапал денег-то: два дома имеешь, а нищим хоть бы грош дал, чтоб те околеть! – ворчали нищенки, следя за удаляющимся купцом.
Подал кто-то Курносовой денежку.
– Ну-ко кажи!
– Дели на всех! – голосили нищенки.
Курносова показала денежку; денежку от нее отняли и ее стали гнать. Но из церкви стали выходить люди. Все нищенки протянули руки и заголосили на разные тоны. Прасковья Игнатьевна дрожала от страху и шепотом просила милостыньку, проклиная свою жизнь. Она получила три копейки да два грошика.
Прасковья Игнатьевна очень была рада, что насобирала четыре коп. денег; она пошла на рынок, где и купила хлеба. Отдохнувши немного у гостиного двора, она пошла искать себе места.
Долго Прасковья Игнатьевна бродила по городу. Придет в один дом, говорят: не надо; в другом говорят: мы без рекомендации не принимаем, кто тебя знает, может быть, ты и воровка… Ходила, ходила Прасковья Игнатьевна, села на тротуар и заплакала.
– Ты что плачешь? – спросила ее какая-то старушка.
– Ой, тетушка, заблудилась я… не знаю, что и делать.
– Ишь ты! Как же ты это заблудилась-то? Нездешняя видно?
– Из таракановского завода приехала с дядей Глумовым да мастером Корчагиным.
– Зачем, матка, приехала-то?
– Место они мне хотели найти.
Мало-помалу старуха разговорилась с Курносовой, пожалела ее и посоветовала ей сходить теперь же наискосок на постоялый двор, где хозяйка нуждалась в работнице.
Двор был весь загроможден телегами, наполненными разною кладью, лошади распряжены; около них суетятся четыре-пять ямщиков; под телегами снуют курицы, выклевывая овес.
Курносова подошла к одному ямщику, который был поближе других. Она поклонилась ему, когда он поглядел на нее.
– Ты што, ехать, что ли?
– Нет.
– Ну?
– Место ищу в работу.
Вышла из дому хозяйка, оглядела Прасковью Игнатьевну и спросила от нее паспорт. Та дала. Хозяйка, взяв билет, подала его прочитать грамотному ямщику.
– Красивая! – сказал ямщик.
– Да что писано в бумаге-то? – спросила хозяйка.
– Можно: двадцати лет; баба-вдова!
– Да ты говори, что писано, вислоухой!
Ямщик кое-как прочитал вслух; хозяйка, слушая, оглядывала Прасковью Игнатьевну.
– Стряпать умеешь? – спросила хозяйка Прасковью Игнатьевну.
– Умею.
– Ну ладно, посмотрим.
С первой же минуты хозяйка заставила Курносову мыть стол, посуду, выносить помои. У нее болела голова, она чувствовала то жар, то озноб. Ночью она стала бредить; хозяйка злилась, хотела выбросить ее на улицу, но ямщики посоветовали свезти ее завтра в больницу.
Итак Прасковью Игнатьевну свезли в больницу.
Между тем как Прасковья Игнатьевна странствовала в поисках за местом, Корчагин, не найдя ее у Подкорытова, вместе с Глумовым отправился в свою очередь ее отыскивать. Но его странствиям суждено было кончиться очень скоро. Оба приятеля попали в острог, где и просидели три недели. Сначала их обвиняли за кражу у Бакина золотых часов с дорогими камнями. А потом, так как у них не было билетов на выезд из завода, то начальство стало требовать из завода сведения: кто такие Корчагин и Глумов и чем они занимаются. Управляющий Бакина по приказанию своего хозяина уведомил таракановское заводоуправление, что Корчагин силою вломился в комнаты Бакина, и поэтому Бакин просит наказать
