Поехали. Едут молча; отмалчиваются от почтаря. В голове Корчагина и Глумова так много было нехорошего, что каждый из них ничего не мог высказать с толком, не мог связать ни одной мысли. У каждого было свое горе, и поэтому их соображения менялись одно другим, и оба видели друг в друге не то чтобы врага, а человека с дурными наклонностями. Корчагин сердился на Глумова и никак не мог прийти к тому заключению, что Глумов нисколько не виноват. «Если бы я не поехал с ним, то ничего бы не было: я ему говорил, чтобы он Курносову к Потееву взял, а он не взял. На допросах показывал, что я золото продаю Бакину!» Глумову было досадно, зачем он взял с собою Корчагина. Не будь с ним Корчагина, он не просидел бы в остроге чуть не месяц. А для него, торгового человека, каждый день дорог. Корчагин – человек ремесленный: он как приедет, тотчас примется за работу, а Глумов и лошади лишился. На чем он теперь станет возить в город железные вещи? Но главное – его беспокоит то, что скажет его жена. Как он явится перед ее светлые очи? Он наперед знал, что она ему теперь покою не даст, потому что с собою он ничего не везет. «Пропала моя головушка ни за грош! Пропала и торговля у Дашки, потому промены делать нечем. И все это по милости Корчагина».
– Послушай, Корчагин: теперь я через тебя и лошади, и телеги лишился; ты это посуди, – проговорил он, не глядя на Корчагина.
– Сам виноват, – сказал грубо Корчагин, не глядя на него.
– Слушай, что я тебе скажу: заплати мне сорок рублей.
Корчагин промолчал.
– Нет, кроме шуток.
– Жалуйся…
– Будь ты проклятое стругало!
Приятели замолчали. Глумов негромко насвистывал, но боялся по-видимому, смотреть на Корчагина. Корчагин стал еще злее; ему не только не хотелось говорить с Глумовым, но даже смотреть в его спину. Он даже хотел крикнуть ему: «Не свисти!», но язык точно присох.
После этой размолвки Корчагин и Глумов не разговаривали друг с другом во всю дорогу. Глумов на полдороге от города к заводу сознавал, что он напрасно обидел Корчагина, потому что Корчагина самого обидели: он потерял в городе Курносову, с которой он, может быть, жил и на которой, вероятно, он хотел жениться, когда будет воля; у него отняли в городе деньги. Он думал, что теперь Корчагин прекратит с ним всякие дела и при случае – «пожалуй скажет, что я делаю серебряные ложки… Ведь вот он не выдал меня, а я, дурак, выдал, что он Бакину золото продает. За это его не потянули, потому что в допросах это не включили; а скажи Корчагин про меня, меня бы обыскали. Он за золото чистые денежки заплатил, а я на какие деньги лошадь ту приобрел? А ведь при случае Корчагин поможет мне». Но сколько Глумов ни начинал заводить с Корчагиным разговор, тот отмалчивался. Да и Корчагину не до разговоров было: его беспокоило то, что сделалось с Курносовой! Подкорытов говорит: не видал. А времени прошло много. Неужели она в завод ушла?… А может, она и служит у кого-нибудь… Ах! Господи праведный, помоги Ты Прасковье Игнатьевне.
В завод приехали ночью. Приятелей заперли в полицию, в одну комнату с арестантами.
– Что нового? – спрашивали арестованные. Глумов рассказал им все, что случилось с ними. Корчагин молчал. Он исхудал и сделался бледнее прежнего.
– А мы думали, вам не миновать плетей.
– Да вот Васюха на меня разъерыжился, молчит, хоть ты как ни заговаривай с ним. Послушай, Вася; ведь я так, сгоряча.
– Все равно! что сказано, то не воротишь.
– А разве мне не обидно? Сам ты это посуди, друг.
– А! теперь так друг… Нет, я не забуду…
– Постой, Корчагин!.. Это еще что, что вас в остроге морили… Здесь-то что творится, – сказал один из арестованных.
– Ты, Алексей, молчи: не растравляй его.
– А что?… говорите, братцы, – сказал Корчагин таким голосом, точно он предчувствовал беду.
– А тебе придется, верно, на фатере пожить теперь?
– Как так?
– Да так. Твой-то дом с дымом улетел.
Корчагин побледнел и задрожал.
– Что ты врешь? – крикнул он.
– На четвертый день, как ты уехал, и загорись в фабричном порядке у Платоновой, ну, так-таки пять изб спалило.
Корчагин молчал.
– А мой-то дом жив ли? – спросил Глумов.
– Еще сто лет проживет. Не всем же гореть. А важно, брат, горело, что и подступиться было трудно. Известно, строенье старое, сухое, дотронись – так пыль одна. Мы было думали: ну, прощай, фабрика! да хорошо, что ветер-то с озера на гору дул, да и сам знаешь, у нас машины первый сорт, не дали. И так дома четыре разрушили понапрасну.
– От чего загорелось-то? – спросил Глумов.
– А Бог ево знает. Болтают, от сажи будто, да вздор… Болтают еще, что Варвару твою видели во дворе Платоновой; а она говорит, что ее овечку заперли во дворе Платоновой. Не разберешь.
– Где же сестра-то?
– Она теперь на Петровском руднике стряпухой. Болтают, с Подосеновым. А Бездониха от испугу померла… Только мать твою перетащили к Вавиле Фомину.
На другой день Корчагина и Глумова выпустили из полиции; Корчагин помирился с Глумовым, но все-таки, говоря с ним, глядел в сторону.
– Ты, Корчагин, коли там что плохо, приходи ко мне, не откажу, – говорил на прощанье Глумов.
