Дня четыре Илья Игнатьевич пил чай у Пелагеи Вавиловны, и каждое утро он строил планы, как бы ему лучше объясниться с ней, что она красавица; но, встречаясь с ней, он робел, потому что боялся, а как она приказчику скажет. Раз сидели они за чаем. Глумов начинает шалить, т. е. бросает куски сахару в чашку Пелагеи Вавиловны, – та сердится. Напились чаю; Глумов дремлет.
– Илья, – сказала вдруг Пелагея Вавиловна.
Глумов открыл глаза и сел как следует.
– Ты все спишь. Какой ты счастливец!
– А что?
Пелагея Вавиловна не отвечала, а смотрела на Илью Игнатьевича; Илья Игнатьевич смотрел на нее.
Тем дело и кончилось.
Утром Глумов решил действовать не по-бабьи, но Пелагея Вавиловна вела себя как следует.
Вечером за чаем он вел себя свободнее и уже обхватил Пелагею Вавиловну. Пелагея Вавиловна плакала и говорила:
– Ты не поверишь, как я измучилась.
– Чаво тебе мучиться-то? ты столько не делаешь, сколько я делаю.
– Эх, Илья Игнатьевич! плохо же ты знаешь… Да и что говорить: ты все спишь. Один Бог только знает, что я переношу!.. Даже и во сне я вижу все нехорошее… Прежде я пробуждалась так легко, без заботы, а теперь думаешь, думаешь… Вставать надо, будить приказчика, услуживать ему. И кто его знает: может быть он один раз побьет меня или заставит делать что-нибудь нехорошее…
Пелагея Вавиловна рыдала. Илье Игнатьевичу жалко стало ее; но он думал, что его жизнь тяжелее ее.
– А вот ты бы в руднике поработала, как я работал… Это что! Тебе что? ты барыня…
– Не говори ты этого… я сама думала о том, что я глупая. Я думала, что я напрасно мучусь. Ведь не одна я попадаю так насильно к таким людям… ведь мы не виноваты; нам нельзя убежать, ты это знаешь. Одно средство – повеситься.
– Попробуй-ко! Нет я, брат, ни за что не повешусь. Я лучше убью, а не повешусь, – горячился Илья Игнатьевич, крепче обнимая Пелагею Вавиловну.
– Кабы я была мужчина, так я бы и в руднике могла робить; ведь и отец мой, и дед мой робили в рудниках, и ты тоже робил. Только нас-то не берут туда, потому нам не вынести, силы у нас такой нет. Все это ничего, да…
– Что?
– Иля, голубчик… Он обещался жениться на мне.
– Рассказывай сказки-то! Переплетчиков не такой дурак, чтобы на тебе женился.
– Я то же думаю.
Скоро приехал приказчик и сказал Глумову:
– В Рождество ты поедешь со мной.
А к Рождеству приказчик подарил Илье Игнатьевичу сюртук и брюки и дал денег на покупку тулупа.
В Рождество Переплетчиков расфранченный поехал к обедне в собор. Кучер тоже был расфранчен; Илья Игнатьевич стоял назади санок. Приказчик важно вошел в церковь. Илья Игнатьевич снял с него шубу, которую положил себе на плечо, а калоши и шапку держал в руках. Он стоял около старосты, продававшего свечи. Давка в церкви была страшная, и рабочие то и дело поглядывали на молодого
– Што, хороша твоя служба?
– Уж коли человек сам не может с себя шубы снять да в руках шапку держать, хорошей службы у него быть не может.
– Ну, я бы ни за что не стал снимать шубы да держать ее. Гляди, какова: взопрел парень-то.
– А ты, глумовская выдра, сколько получаешь за такую службу? – спросил Илью Игнатьевича один рабочий с усмешкой, желая этим кольнуть Глумова.
– Что ты пристал ко мне, черт? – крикнул Илья Игнатьевич. На него поглядело человек пятьдесят. Народ пошевелился; сделалась давка, послышались голоса шепотом: «Кто?»
– Не в отца, брат, пошел, – приказчичья сука… – сказал шепотом один рабочий.
Приехал к молебну управляющий в инженерно-горной форме. Как ни было тесно, полицейские растолкали народ на две половины и устроили проход для управляющего, с которого снял шинель и калоши его лакей в ливрее. Этот лакей стал около Глумова и важно поглядывал на соседа и рабочих. Он принадлежал собственно управляющему, который в числе прочих ста человек купил его у разорившегося помещика. Однако скоро между двумя лакеями начался разговор.
– Ты чей? – спросил лакей управляющего Илью Игнатьевича.
– Приказчика Переплетчикова, – отвечал грубо Глумов, глядя исподлобья на лакея управляющего.
– А! – небрежно сказал ливрейный лакей.
– Што, у управляющего хорошо жить? – спросил какой-то рабочий. Лакей промолчал; Илья Игнатьевич повторил вопрос.
– Не чета твоему приказчику. Приказчик – подначальный моему барину. Мой барин с ним все может сделать, – говорил громко лакей управляющего. Народ обернулся и зло поглядел на лакея в ливрее.
Оба лакея глядели в разные стороны. Лакей управляющего глядел на рабочих, а Глумов молился.
Немного погодя, вышел Глумов на крыльцо; за ним вышел и лакей управляющего.
Этот лакей очень не понравился Илье Игнатьевичу тем, что он вдруг начал превозносить управляющего.
– То ли дело мой барин! В город приедет – везде почет, сам главный начальник приятель ему, и мне там большое обхождение… Пьешь, ешь, просто чего хочешь. А этих девок – и не говори!.. Это што, а вот в самом Петербурге мой барин у министра с владельцами обедал, а я с швейцаром был в самых коротких отношениях, за дочкой его ухаживал. Пять тысяч дают, да скверно, что я женат… У твоего приказчика сколько слуг?
– Шестеро, – нехотя отвечал Глумов.
