Глумовы полностью

– Ну что, друг сердечный, таракан запечный? Много ли ты нашел золота?

– Две недели, Афиноген Степаныч, пробыл на промыслах. Порядки ноне совсем другие. Всего только полфунта, и то в долг рабочие поверили.

Приказчик взял золото, поглядел и сказал:

– Вот это вернее будет. Можешь нарубить пятьдесят бревен для дому.

И приказчик дал Корчагину записку.

– А что, Корчагин, Илья Глумов хороший парень, не вор?

– Да.

– Грамоте умеет?

– Плохо…

– Ну, это ничего… Так возьми, почини садок.

Корчагин вышел не совсем довольный приказчиком, но зато избавлялся от тяжелых наказаний.

По уходе его приказчик позвал к себе своего письмоводителя и, подавая ему список подростков, сказал:

– Гришке Пономареву, что у меня в лакеях, я даю вольготы на полгода, потом записать его в кузницу, а Ильку Глумова записать ко мне. Понимаешь… Завтра же быть ему здесь.

Из предыдущих глав читатель, может быть, заключил о приказчике, что он человек, решительно ничего не делающий, а только распоряжающийся на словах. Да и когда, подумает читатель, заниматься ему, если он проводил все время и удовольствиях. Того же мнения был сперва и Илья Игнатьевич, который в кабинет приказчика допускался очень редко. А Пелагея Вавиловна знала, что приказчик деятельно работал, и знала это потому, что она стала доверенной его особой: часто по его приказанию она сидела в кабинете, чего не осмеливался сделать никто, даже покойная его жена. Сидела она в кабинете вот почему: приказчик, занимаясь сочинением бумаг, счетами, планами, не любил вставать с места до тех пор, пока не окончит работу, и Пелагея Вавиловна должна была подавать ему то книгу, то упавшую бумагу с полу, то закурить сигару, то почесать спину или ногу… Пьяный он бивал и Глумова, и Пелагею Вавиловну, и поэтому Илья Игнатьевич рад не рад был улизнуть в прихожую и захрапеть, но Пелагее Вавиловне много было возни с приказчиком. Приходя в кабинет (приказчик, приезжая откуда бы ни было, всегда прямо проходил в кабинет) и бросив на стол бумаги, он садился в кресло и ругал тех, у кого и где он был, – преимущественно начальство.

– Кто, – говорил он, – кроме меня есть сила? Я командир – я всем орудую! Не будь рабочих, не будь меня, не было бы и вас, скотов; не нажили бы заводовладельцы миллионов, не строили бы в России и за границей дворцы себе… Вал денежки подай, а мы работай, а от вас что получаешь? того и бойся, что к чертям пошлют… Вы нас за скотов считаете, – хуже!.. Грабить вас нужно…

Пелагея Вавиловна, слушая эти слова, думала: «Хорошо, если бы ты эти речи говорил трезвый: завтра почнешь рабочих обижать да наживать деньги плутнями да обидами»… Она уже не один раз слушала эти слова и имела уже понятие, почему он так обращается с мастерками (т. е. рабочими). Рассуждали о заводовладельцах и гости приказчика, слыхала она споры о том, от кого пуще достается народу, – но делала вид, что ничего этого не понимала. Раз приказчик спросил ее: умеет ли она читать? – Нет, не умею. – Он ее стал учить, но она ничего не понимала: приказчик наказал ее розгами за непонимание, но и розги не помогли. Призван был к приказчику дядя ее и тайно спрошен: не знает ли он, кто пишет Пелагее Семихиной письма; но, к счастью Пелагеи, дядя ее сказал: «Кажись, Пелагею никто не учил грамоте, разе у вас выучилась».

– Сними со стены образ, – сказал приказчик.

Дядя Пелагеи принял на себя страшную клятву. Он снял образ, приложился к стеклу и повесил. И приказчик остался доволен. Впрочем он напрасно беспокоился: Пелагея хотя и умела читать писаное, но никогда не трогала бумаг и была такой человек, которому все равно, есть или нет книги, бумаги, перья и карандаши, да и записывать ей нечего было.

– Палашка! – крикнет приказчик.

Пелагея войдет.

– Сказано – стоять! что я дурак, по-твоему?

– Дурак.

– Почему?

– Потому, не умеешь заставить управляющего в ноги тебе кланяться…

– Молодец, девка! Ей-богу, женюсь! целуй меня…

– А разе я не плут?

– Первая шельма во всем свете, а все ж с господами на одну доску не поставят.

– Аминь! целуй меня, скотина; ноги мои лижи… Озолочу!.. А шельма я, у – какой! Я управляющего, эту пустомелю, в ногах заставлял валяться, а ты все-таки должна мои ноги лизать.

Уложит Пелагея Вавиловна спать приказчика и сама ляжет, как ей велено лечь: на пол, или вместе с приказчиком, или в кресле. В пять часов она должна будить его. Проснувшись, приказчик выпьет графин воды и принимается за работу, которая продолжалась до девяти или десяти часов. Пелагее было строго наказано, чтобы об его занятиях никому не говорить; во время занятий, за которыми он выпивал еще два графина воды, никто, кроме Пелагеи, не смел входить в его кабинет. Если у приказчика мало было письменных занятий, то он, лежа, читал бумаги и письма. Если он когда-нибудь не выезжал из дома, это значило, что он занимался важными делами, и тогда только одна Пелагея входила к нему по звонку.