– Ошутил! ха, ха! Ежели бы я был семейный человек – так, а то у меня всего одна деревянная чашка да ложка, да и те где-то на печке валяются.
– Ну, ко мне пойдем.
– Не пойду.
– Пойдем, сказано – гуляю! Угощу! У нас поди тоже гуляют. Вася, пойдем…
– Нет, мне нельзя – у меня дело есть, а завтра надо на работу идти.
Сколько Илья Игнатьевич ни уговаривал Корчагина идти к нему в гости, Корчагин не пошел. Глумов обругал его и направился домой.
Дорогой до своей квартиры или до господского дома он еще зашел в кабак и пришел домой без тулупа, совсем пьяный.
– Где у тебя тулуп-то? – спросил его дворник.
– Пропил, и сюртук пропью… Все пропью! – говорил Илья Игнатьевич, хохоча и махая руками.
У Переплетчиковской прислуги были гости, но он не обратил на них никакого внимания и, кое-как взобравшись на полати, уснул под пляску и песни гостей. Оставался еще один день гулять Илье Игнатьевичу, но ему было не до гулянья. Когда он проснулся, ему стыдно стало перед прислугой и перед самим собой. Мысль, как он покажется перед светлыя очи приказчика, ужасала его, и он думал, что хорошо, если он отделается одной поркой, а если он прогонит его? куда тогда пристроится Илья Игнатьевич?… Нос болит: на нем не то шишка, не то засохло что-то; сюртук и брюки замараны, разорваны; полушубка нет. «Ведь и нос не заживет до завтра?» думал он.
– И не стыдно тебе так напиваться, мальчишка ты эдакой! – грызла его Прасковья, у которой, впрочем, был над левым глазом большой синяк, неизбежный после вечеров.
– Погоди ты, страмец, скажу я приказчику… Он те! Куда ты тулупишко дел? – ворчал дворник.
– Он его продал, должно быть. Ну, как не драть их, шельмецов, – поддакивал садовник.
Илье Игнатьевичу тошно было слышать все эти слова.
И начал Илья приводить себя и свой нос в порядок; но до порядка еще было далеко. Пелагея Вавиловна починила ему одежонку, и он весь день сидел с ней, играя в карты, причем вместо того, чтобы бить Илью Игнатьевича по носу, Пелагея Вавиловна щелкала его по лбу пальцами, от чего к вечеру у него на лбу вскочил порядочный волдырь.
Вечером они пили чай вместе. Пелагея Вавиловна достала из кладовой для Ильи Игнатьевича бутылку рому, а для себя бутылку хересу, сказав при этом: «Гуляем! Хоть без него-то погулять».
Толковали они о пустяках, потом опьянели, развеселились. Илья Игнатьевич стал ее щипать за бока, она колотила его кулаком по плечу. Эта игра так поправилась им, что они стали играть в ладошки, т. е. щелкать руками друг друга. Потом Илья Игнатьевич обнял Пелагею. Она не препятствовала и только сказала дрожащим голосом:
– Ты что – второй приказчик, что ли?
– Ну его! А вот, Пелагея, какой платок я купил – прелесть.
Стал он искать платок и нигде не нашел платка. Это горе проняло его до слез, вся веселость пропала, но Пелагея скоро развеселила его, и оба они невольно дошли до того, что стали целоваться, а потом вместе легли спать.
Напрасно ждали на другой день приказчика. Он не приезжал целую неделю, и во все это время прислуга сидела дома, не смея никуда отлучиться. Зато когда он приехал, то был ужасно сердит, но ничего не заметил Илье Игнатьевичу насчет его подбитого носа.
– Он о чем-то думает. Как ни погляжу, сидит с пером и думает, лежит и думает, – говорила Илье Игнатьевичу Пелагея Вавиловна.
– Поди, под суд попал, – заметил Глумов.
– А хорошо бы, если б он нас прогнал. Мы бы повенчались и в город поехали. Я бы белье стала стирать, а ты бы в лакеи пошел.
– Гляди, он женится на тебе, – смеясь, говорил Глумов.
Через неделю по приезде приказчик взял с собой Илью Игнатьевича и спросил его:
– А тулуп где?
– Меня рабочие избили на пруду: говорят, лакей приказчика; стали бить, я вырвался и тулуп оставил.
– Ну, так и ходи в сюртучишке!
А вечером того же дня приказчик спросил Илью Игнатьевича:
– Что же, где мальчишка?
– Кузнец Савватеев не пускает его; говорит, пусть уплатят мне двадцать пять рублей за обучение.
– Хорошо!
Через час послана была с Ильей Игнатьевичем к исправнику записка такого содержания:
«Покорнейше прошу ваше высокоблагородие наказать непременного работника таракановского завода Ивана Савватеева за ослушание и неявку на работы двадцатью пятью розгами и выслать его на Петровский рудник».
На другой день Колька Глумов был уже на кухне приказчика.
Переплетчикову вздумалось иметь казачка, для того чтобы удивить управляющего, и он действительно удивил его.
Около Крещенья у Переплетчикова был бал, на который были приглашены все сановитые особы завода, в том числе и управляющий с семейством. После танцев стали ужинать. Прислуживали только Пелагея, Илья и Николай Глумов, который был одет в красную рубаху, подпоясанную ремешком с медной застежкой, и в плисовые штаны, засунутые за сапоги. Гости обращались с приказчиком фамильярно и только к одному управляющему относились с подобострастием и уважением.
– Послушай, Переплетчиков, неужели у тебя только прислуги? – спросил управляющий.
– Моя прислуга расторопная.
– А это что, любовница твоя?
– Так по малости… А вы поглядите на этого мальчика – это казачок.
