Исправник уехал. Так прошло время до воскресенья. Рабочие были в таком настроении, что головы у них точно были не свои, руки опустились, ноги ослабели, мало елось. Дома, на работе только и было говору, что о губернаторском чиновнике и о манифесте. Теперь все верили тому, что получена воля; но каждый понимал эту волю по-своему и старался узнать общее мнение о ней. В толпах рассуждали розно. Это еще более приводило в смущение рабочих; они после работы долго не могли заснуть, и если спали, то часто просыпались: воля не выходила из головы, человек чувствовал и дрожь, и радость… Бабы тоже голосили, ходили от соседки к соседке и рассуждали об этом случае опять-таки по-своему, по-бабьи, и при этом каждая, думая, что она говорит дело, горячо отстаивала свое мнение, вслушиваясь между прочим в суждения толковой бабы… Мужчины и женщины то и дело понаведывались, т. е. ходили по одному и по два к господскому дому, к исправническому дому и к конторе. Им хотелось узнать: уехал или нет губернаторский чиновник. А это для них много значило. Но чиновник не уезжал еще. В пятницу стали наполняться кабаки, и рабочие советовались: ходить или нет на работы. Надо просить, чтобы им прочитали манифест. Решили начать это с понедельника. Но в субботу утром попался одному рабочему соборный дьячок.
– Слышал ты новость – воля вышла.
– Слышал, да что толку…
– Завтра читать будут царский манифест в соборе.
– Так от царя воля-то?
– Да. А ты от кого думал? Тут, брат, только царь и может уволить вас, потому вон у ваших господ сколько заводов, да людей, говорят, тысяч пятьдесят, а у других и по двести тысяч есть.
– Да как же толкуют: воля не нам, а крестьянам?
– Всем – кто крепостной.
– А казенные?
– Казенным воли нет, потому они казенные.
В этот же день все рабочие узнали, что завтра будут за обедней в соборе читать царский манифест о воле, и на работы никто не пошел.
Мужчины вымылись в бане, надели чистые рубахи и штаны с вечера; женщины тоже с вечера приготовили для себя подвенечные сарафаны, а худые сарафаны и шубейки постарались поскорее починить.
В воскресенье, еще далеко до обедни, площадь перед собором была полна народа. Тут были и старые, и молодые, мужчины, женщины и дети – в заводских одеждах, пестревших и резавших глаза всевозможными яркими цветами.
Народ гудел. Каждый говорил, и разговоры касались заводского начальства. Отперли двери в собор, народ хлынул к собору; но у дверей стояло восемь солдат, неизвестно каким образом попавших сюда, которые заперли дверь изнутри.
Собор окружили со всех сторон, а боковые двери были заперты. Толки пошли разные; ругательства слышались далеко.
Приехал дьякон с дьяконицей и детьми. Их впустили в церковь. Начались рассуждения о дьяконице.
– Смотри, какая худоба, а как вырядилась!..
– А вот ее пошто пустили?
– Напрем, братцы!
Приехал священник с женой и детьми; рабочие стояли у паперти и на лестнице, и как только отворили двери, человек пятьдесят ворвались в собор. Так за священнослужителями и чиновниками, которых пускали беспрепятственно, рабочие мало-помалу врывались в собор, и скоро в соборе было очень тесно, несмотря на кулаки солдат и сабли двух казаков, приехавших сюда будто бы с бумагами из города!.. Казаки объяснили рабочим, что и в городах так ведется, что наперед в соборы должны попадать начальники, а если праздник царский, то простой народ вовсе не допускается… Народу вокруг собора было очень много; все они походили теперь на богомольцев, сошедшихся в престольный праздник на ярмарку. Прошел час, и никто из стоявших и толкущихся вокруг собора не знал, что делается в церкви; стоявшие у крыльца с завистью глядели на начальников, проходящих в собор, и жалели о том, что они раньше не пробрались к крыльцу; стоявшие на ступеньках крыльца то и дело заглядывали в собор сквозь стекла, сделанные в дверных рамках. Они ждали, когда дьякон будет читать бумагу.
– Что?
– Нету. Надо быть скоро.
И все плотно столпились перед крыльцом собора; но места было немного, поэтому многие стояли за оградой.
Отворили двери. Пар хлынул из собора и рассеялся скоро над головами народа; из церкви слышалось пение, как издали.
– Ну что? – кричали рабочие, стоявшие перед крыльцом.
– Значит, обманули! – говорили задние.
– Погоди… Попы в ризах на середину идут, – подсказывали стоящие в дверях собора.
– Что ты! Молебствие, значит.
– Шш… шш… цс!.. – произнесли стоящие в дверях и замахали руками.
Началась толкотня.
«Божию милостью»… послышалось глухо из церкви. Мужчины сняли шапки и фуражки, женщины открыли уши, все привстали на цыпочки. Водворилась гробовая тишина.
– Кабы Курносов был жив, славно бы прочитал, – заметили некоторые из рабочих, недовольные сиплым голосом дьякона.
Стоящие назади рабочие мало-помалу стали шептаться.
– Эко горе! Ведь и сделают же такия церкви, что все люди не умещаются.
– Говори! а сколько тысяч-то издержано? страсть.
– А, долго читают?… Эка оказия… Вот тем счастье. Хоть бы пробиться как, – и говоривший это пролезал, но на третьем шагу его останавливали.
– Куда лезешь!
– Молчи!
– Накладем в спину-то!
