– Куда ни поворотись – везде давай деньги и берегись мошенников…
Фомин немного помолчал и, улыбнувшись, начал.
– Ты ведь ничего не знаешь, а я много вестей привез.
– Что? – спросил, удивляясь, Корчагин: он не знал, какую такую новость мог сообщить ему Фомин.
– Поставь, брат, жбан пива. Ей-богу – штуки!
– И ведро бы поставил, Петр Павлыч, да в кармане-то Великий пост.
– Ну, пойдем, я те поставлю от себя; только надо говорить по душе и не хмурясь.
– Да ты скажи.
– Нельзя!
Кое-как Василий Васильевич уговорил Фомина.
– А первое я те скажу – воля вышла.
– Ну! – И Корчагин махнул рукой. – А другое што, – спросил он Фомина, недовольный им.
– Нет, ты слушай: вчера было воскресенье, сам был в соборе, где сам архиерей служил. Манифест читали. Народу что это, и не говори! только рабочих долго не пускали в собор-то, потому начальство ждали.
– Что ж ты – врешь али нет?
– Что я, подлец, что ли, какой? говорю, манифест читали об воле! Протодьякон читал, голос у него не нашему теперешнему соборному дьякону чета… Важно рявкал!
– Кому ж эта воля?
– Да тут сказаны крестьяне господские, а об мастеровых ничего не сказано.
– Значит – нам воли нет.
– Толковали тут приказные, что в манифесте-де пропустили нас, в горном правленье дополненье об нас есть.
– Ну, это все враки! А другое что?
– А другое: иду я это утром в церковь-ту и встречаю Прасковью Глумову. Худая такая, в шубейке. Ну, вот я остановился против нее и говорю: «Здорово, Прасковья Игнатьевна». Она как будто не узнала меня, тоже остановилась и глядит на меня. «Не узнала?» говорю. – «Да ты, говорит, таракановской… Ты не Петр ли Фомин?» – «Так», – говорю, – ну, и разговорились. «Где, говорю, ты живешь?» – «А я, говорит, живу в куфарках у столоначальника правленского Панкратова, три рубля на ассигнации, говорит, в месяц получаю; кормят, говорит. Башмаки, говорит, к Новому году подарили, к Пасхе тоже, говорит, обещались башмаки купить». – Я говорю, мол, Корчагин соболезнует об тебе. А она говорит: «Скажи ему, что он мерзавец, потому меня бросил. Я, говорит, по его милости три месяца в лихоманке была, в больнице лежала».
Это известие очень обрадовало Корчагина. Что касается до воли, то он верил и не верил Фомину.
На другой день Корчагин был у почтмейстера; тот поздравил его с волей и сказал, что к управляющему приехал чиновник от губернатора и привез манифест о воле. Почтмейстеру Корчагин поверил на том основании, что, по его мнению, почтмейстер должен знать, как почта, что делается во всем свете. Он узнал от почтмейстера только, что всех рабочих уволили из крепостного состояния и что теперь будет от них зависеть, работать на заводе или нет. Больше почтмейстер ничего не знал: но и этого было достаточно Корчагину. Он шел из почтовой конторы веселый, так и порывался сказать каждому встречному: «манифест об воле привезли!» – но его мучили вопросы: «Что же это такое? Какая такая воля? прежде нас тиранили-тиранили, суда никакого на них, подлецов, не было, а теперь вдруг воля? И кто это схлопотал нам волю?»
Слово «воля» он плохо понимал. Вольный человек – значит человек, никому неподначальный и т. д. Но он думал: «Не будут ли за эту волю деньги с рабочих взыскивать? или вместо теперешних рабочих пригонят из других мест новых, а нам скажут: вы не годитесь, уходите, братцы, отсюда, вы вольные, люди много страдавшие прежде, а теперь никому неподначальные… и потому ищите другой работы»…
Навстречу к нему летела молодая женщина. Она размахивала руками; на лице ее виднелся испуг, губы дрожали.
– Эк те проняло! что ты, угорелая? – крикнул ей Корчагин.
– Ой, беда!
– Что доспелось?
– Воля!.. – И баба пробежала.
– Дура! – сказал Корчагин и подумал про себя: «Как, право, мы падки до диковинок! Надобно доподлинно узнать это дело», и он повернул к господскому дому. Перед подъездом господского дома стояли трое саней, около них стояли трое кучеров, которых окружали человек пятнадцать рабочих и горячо о чем-то рассуждали.
Подойдя ближе к ним, Корчагин узнал, что это кучера приказчика, исправника и повереннаго Тараканова.
– Вон Корчагин!.. Василий, иди скорее! – прокричал один рабочий.
– Ну что?
– Воля вышла!
– Слышал.
– От самого губернатора, слышь, чиновник манифест привез. Почтовый ямщик об этом сказывал. Он, этот чиновник, ямщику-то бумагу читал.
– Станет чиновник с ямщиком разговаривать… Христа ради разве.
– Тебе говорят, разговаривал…
– А ты видел?… одно слово – нас пытают, вот што! Ведь уж давно об этой воле говорят.
– Теперь мы совет держим: зачем приехал сюда исправник да приказчик с поверенным.
Вышел из подъезда исправник. Он был сумрачен; к нему подошли рабочие, сняли шапки.
– Ваше благородье, объясни ты нам это дело: вышла воля али нет?
– Кучер?! – крикнул он своему вознице.
Кучер исправника, ругавший до сих пор своего хозяина, стал ругать рабочих, замахиваясь кнутом, вероятно, по привычке угождать исправнику.
