– Казачок! Ах ты, плут! Я только что хотел казачка завести… Что же он у тебя делает?
– Все делает. Колька, пляши!
Колька стал плясать и пыхтеть; пот с него так и лил. Гости хохотали.
– Молодец! – сказал управляющий.
– Пой! про волю – пой… Как ее: «Уж ты, горе мое»…
Колька пропел. Управляющий остался недоволен.
– Откуда ты эту песню выучил?
– Робята поют.
– Кувыркайся, шельма ты адская! – сказал приказчик, и казачок стал кувыркаться. Это кувырканье опять рассмешило гостей, только нелегко доставалось Кольке. Колька был еще мал, он никогда не был в хороших домах, не видал такого собрания: на него стоило только крикнуть, и он готов был голову сломать, чтобы угодить начальству.
Весь ужин Колька проплясал, прокривлялся и пропел.
– Молодец мальчишка! подойди! возьми косточку, – сказал управляющий.
Колька взял косточку и не знал, что делать с ней. Будь на ней мясо – он бы не задумался.
– Грызи!
– Я не собака… – сказал Колька и куксил глаза.
– Тебе приказывают! – крикнул приказчик.
Колька стал грызть, но зубы не брали. Гости хохочут.
– Шельма этот Переплетчиков… Я тобой недоволен, – проговорил управляющий приказчику.
– Отчего?
– Оттого, что я не имею казачка, и никто, кроме меня, не смеет иметь казачка, – горячо сказал управляющий.
– А почему так?
– Потому что я здесь глава.
Однако эта вспышка заглушилась скоро тостами за управляющего, и он стал просить Переплетчикова подарить ему казачка.
– Не мой, он – господский.
– Я могу сделать, что он будет мой.
– А я не продам, да и воля скоро будет.
– Когда еще будет! Послушай, я могу всю твою прислугу отобрать от тебя.
– Покуда я приказчик, никто у меня прислуги не отымет, а с этой должности вы меня не имеете права сместить.
– Имею.
– А должок-то двадцать-то тысяч?
– Возьми вексель.
– Нет-с! что написано пером, того не вырубишь топором.
– Подлец! вот судьба навалила мне черта на шею!..
Так Колька и остался у приказчика казачком. Должность его состояла в том, что он должен был спать в дверях спальни Переплетчикова, подавать ему то, что Переплетчикову было лень поднять, подавать ему спички, сигары, трубку, разносить чай гостям. Но, кроме этого, у него много было дела: Илья Игнатьевич заставлял его чистить сапоги, подсвечники и т. п., прислуга заставляла чистить посуду, Пелагея Вавиловна мыть чашки. Колька все делал безропотно. У него еще много оставалось свободного времени. Раз он как-то прибежал к приказчику в кабинет на его зов. Лицо его было грязное, в слезах.
– Отчего ты такой чупарый?
– Панкрат пьяный дерется. Настьку всю избил, меня избил… Я говорю, скажу, мол, приказчику, что лошадь храмлет, – он как…
– Что? какая лошадь?
– Сегодня говорили, куриц собака съела. Пелагея ругалась сколько… Ключ, говорят, потеряли.
Приказчик позвал Пелагею Вавиловну, распек ее и отправился сам в кухню, в которой он не бывал пять лет. В кухне выла Настасья, кучера не было, дворник и садовник были пьяные. Приказчик позвал их идти по кладовым, каретникам и сараям. У приказчика было три лошади и четыре коровы; оказалось только две лошади и две коровы.
Приказчик помолчал. А на другой день всю кухонную прислугу потребовали в полицию, наказали розгами, и на место ее явилась новая. Все вещи прежней прислуги и деньги их приказчик велел разделить Пелагее и Илье Игнатьевичу, которому внизу была отведена одна пустая комната.
К Масленице Илья Игнатьевич ходил щеголем и обзавелся друзьями между лакеями, которые ходили к нему в гости и к которым он сам ходил.
Великим постом, в воскресенье, Василий Васильевич Корчагин был дома и чинил почтмейстерскую шкатулку. Ему хотелось кончить работу скорее, а так как работа подходила к копцу, то он и не обедал до окончания. Часу к четвертому шкатулка была поправлена совсем. И хотя в это время дни уже длинные, но день выдался пасмурный и снежный, отчего в избе Корчагина было темновато. Корчагин пообедал, т. е. съел два ломтя черного хлеба да похлебал соленой капустки с солеными огурцами и картофелем. Он не торопился есть, а с умилением поглядывал на шкатулку.
– Славу богу, – говорил он вслух, – кончил. Полтинник получу и то ладно… Кабы прежняя пора, я бы за эту работу меньше двух целковых не взял… право… ну, да наплевать! Одно горе – долгов пропасть. Вот теперь получу я полтинник, ну что я из него сделаю? Хоть я вещей и не закладывал, потому не гуляю, как товарищи, а все-таки долгов много, и деньги взяты на слово. Как бы это расплатиться-то: Маремьяне нужно непременно бы отдать четвертак, чтобы совесть очистить, а то шутка – с Покрова дожидается, и дело-то ее больно некорыстное (т. е. бедное). Емельянову вон полтора целковых должен, – и тому давно пора возвратить… Эко горе мое горькое! – Потом он лег на печь отдохнуть и раздумался о Прасковье Игнатьевне. Вдруг к нему пришел рабочий Фомин, только что воротившийся из города.
– Здорово, крещеные! – сказал он, входя в избу, снимая шапку, покрытую снегом, и не замечая Корчагина на печке.
– Здорово, Фомин, с приездом! – сказал Корчагин. Немного погодя, он соскочил с печки.
– Ну, брат, и город, будь он проклят! – ругался Фомин.
– Что так, али обжегся?
