Глумовы полностью

Всех особенно мучило то: как назвать себя? Приехал мировой посредник, прочитал рабочим в три недели положение об устройстве крестьян, освобожденных от крепостной зависимости, и стал спрашивать: будут ли они робить на завод.

– Как не робить?… Робить надо, потому мы без работы не можем жить.

– Так кто желает в мастеровые?

– Никто не желает в мастеровые.

Долго бился с рабочими посредник, но – он сын помещика, смотревший на крестьян, как на крепостных, не понимал жизни горнорабочих, о которых он до сих пор не имел никакого понятия. Оказывалось то, что его не понимали рабочие, и он не понимал их, а из этого выходило то, что рабочие думали, что посредник держит сторону заводоуправления.

Сначала посредник горячо принялся за свое дело, но потом так охладел, что заставлял подолгу ждать себя, резко говорил с рабочими, пропуская мимо ушей жалобы на стеснение их мастерами, наказания без вины розгами. На просьбы рабочих объяснить им что-нибудь, посредник говорил: «Я уж вам говорил!» – и уходил в другую комнату, а потом уезжал к управляющему. Кроме этого, он часто разъезжал по другим заводам (катался, как выражались рабочие), и его редко можно было застать дома, где всеми делами заправлял писарь, плут из плутов, а потом его долго не видали рабочие и посылали просьбы к нему за триста верст.

Те, которые выслуживали срок, были уволены, но по-прежнему занимались работами. Это были уже совсем вольные, и, глядя на них, рабочие стали дожидать себе чистой воли. Но эти вольные не считали себя чисто вольными на том основании, что они должны платить за усадьбы деньги, за покосы работать.

Непонимание с одной стороны, неуменье объяснить с другой – породили неизбежное брожение в массах. Явились люди, которые старались мутить и без того мутную воду.

Чаще прежнего стали повторяться убийства и грабежи, так что начальство приходило в затруднение: что делать с рабочими и какими мерами водворить порядок? Заводоуправление решилось для примера разыскать и наказать виновных. Виновных, по указанию Плошкина, нашлось много: тут были все его враги, и в число их попал Перевозчиков; тут же оказалось человек тридцать рабочих, в том числе и Корчагин. В деле много было собрано улик против Перевозчикова, но он так легко отделался, представил такие записки управляющего и разные счеты, что следователи стали в тупик. Они жили в господском доме, играли в карты с управляющим и инженерами, и потому им неловко казалось запутывать дело во вред управляющему.

Думали, думали они и свели дело к тому, что несколько человек рабочих, напившись пьяны, растаскали ночью муку из магазина и что эти рабочие уже сданы в солдаты до приезда следователей; затем власти уехали, а Корчагин с двумя рабочими ушел в город.

В больнице Прасковья Игнатьевна пролежала три месяца в двух палатах. Соседи ее были женщины разных званий, возрастов и характеров. Крик, разговоры и оханья больных не прекращались целый день, так что большинство больных постоянно протестовало против кричащих и хохочущих девиц, проводящих время в курении папирос, игре в карты и в разговорах с разными родственниками. Как проводила время Курносова в больнице – описывать не стоит, только, как водится в каждом обществе, она имела на третий месяц своего пребывания в больнице хорошую приятельницу, швею, но ханжу, хваставшуюся знакомством с молодыми монахинями. Эта женщина очень была дружна с ней, много надавала ей хороших советов и доказывала, что если она будет робеть, то никакого места не найдет. Курносову стали выписывать из больницы, приятельница дала ей записку к своей сестре, но та была пьяна в этот день и очень не понравилась Прасковье Игнатьевне.

Опять начались ее похождения по городу, выпрашивание милостыни и ночевки под небесным навесом. В это тяжелое для нее время она много видела гадостей в городе… Не раз вечером она слышала от дам в шляпках и кринолинах такие слова, которые говорят с досады мужчины; не раз к ней приставали мужчины, и как она ни была бедна, она не допустила себя пасть и к ней не приставала никакая грязь.

Однажды вечером она шла домой. По ее одежде видно было, что она нищенка. Она очень устала и села на тротуар против одного деревянного пятиэтажного дома с белыми занавесками в окнах. Окно было отворено, и около него сидели две, по-видимому, девушки и, играя в карты, звонко хохотали. Курносовой обидно сделалось. Ей припомнились прежние годы, когда она также играла с подругами и хохотала. Потом у нее забилось сердце: припомнился Курносов, которого из-за нее замучили… Наконец вздумала она и о Корчагине.

«Кабы не он», – думала она, – «не была бы я в этом проклятом городе. Сколько горя-то, Господи, я приняла здесь! И зачем это он бросил меня, окаянный?…»

– Эй, ты!.. – вдруг услышала она и оглянулась: нет никого, только девицы хохочут. В это время их было три.

– Ты чево тут сидишь? – сказала одна Прасковье Игнатьевне.

– А что?

– А что? Али мужчин от нас отбивать вздумала.

– Прасковья Игнатьевна встала и поплелась, но ее остановила одна из девиц.

– Заходи к нам, – сказала она.

– Зачем?