Но как исполнял свою должность Тимофей Петрович! На первый день он перевел висевшие в его избушке стенные часы на целые полсутки и ударил смену; на другой день забил в набат. Но это не сошло ему даром, и как он потом ни изощрялся, а должен был исполнять свое дело. Однако же исполнял свою обязанность с грехом пополам. В первый месяц он отбивал часы, как встанет, потому что часы стояли и поправить их в заводе было некому, потому что часовой мастер не брался их чинить, а новые часы начальство не хотело купить. Впоследствии Глумов пропил и эти часы, т. е. заложил в кабаке, и донес полиции, что в его отсутствие часы украли. Глумов, как и все рабочие, пробуждался в четыре часа, поэтому утром он редко ошибался: иногда разве отбивал часы часом раньше или часом позже, что, впрочем, ему в вину не ставили. Потом он ковырял сапоги, т. е. клал заплаты на худые сапоги, взятые в починку от рабочих. Таким образом, занимаясь починкой сапогов, Глумов не глядел на завод, отговариваясь тем, что пожаров в заводе давно не бывало. Потом он затапливал железную печь, варил что-нибудь и ложился спать, и как только выспится, выйдет к столбу; если есть солнышко, то ляжет на одну половину крыши – северную, служащую часами по черточкам, сделанным на ней: если солнышко летом дошло до пятой черточки – двенадцать часов, зимой до второй – тоже двенадцать – он бьет часы, а потом идет под гору в завод, где частенько проспит не только вечернюю смену, но и целую ночь. В ненастную погоду он отбивал смену по своему усмотрению, и за это его ругали рабочие, потому что одним приходилось работать дольше других, и те, которые работали больше, проклинали Глумова и в глаза называли его взяточником.
Заводское начальство только сперва строго преследовало Тимофея Петровича, но потом как будто совсем забыло о существовании на горе избушки с Глумовым, потому что управляющим приказано было завести часы на церкви, и эти часы отбивали смену. Но сторож туда попался не лучше Глумова.
Рабочие считали Тимофея Петровича за полоумного и постоянно дразнили его тем, что он ничто. Трезвый Глумов отмалчивался, но пьянаго его трудно было уверить, что он ничего не значащий человек. Сделав руки фертом, выпятив правую ногу вперед, он доказывал всем, что он сам себе господин.
– А где твое господство? – спрашивали его рабочие.
– А избушка на горе.
– Эх ты! А ты вот что скажи нам: не срам это Якову Глумову, что его потомки на горе с чертями живут?…
Раз, это было на третий день Успеньева дня, утром, именно в то время, когда надо идти на работы, раздался на горе набатный звон. Таракановцы перепугались, многие кидались из улицы в улицу, сломя голову, как говорится, многие всползли на крыши, – дыму нигде не видать, и никому в голову не приходит взглянуть на гору. Вдруг один подросток кричит:
– Глядите, Тимошка Глумов горит!
Мало-помалу все бывшие на крышах стали глядеть на гору, и каждый хохотал и дивился премудрости Тимофея Глумова: избушка горела, а сам Глумов, стоя у столба, позванивал. Полицейское начальство глядело из окон фабрики и кричало Глумову:
– В полицию!
– Погибаю! – кричал Глумов что было силы и не переставал трезвонить.
На пруд выплыло много лодок, лодки были полны любопытными. Избушка горела ярко, а так как ветру не было, то дым поднимался столбом кверху.
– Спасайте! – кричал Глумов.
Начальство хохотало. Вот на Тимошке вспыхнула рубаха, но он ее вмиг сбросил.
Так он без рубашки и пришел на фабрику к начальству.
– Ты зачем сжег избу? – спросили его.
– Видит бог, не я… – отпирался Глумов.
Начальство рассудило, что Глумов хитрый проходимец – избу зажег и чуть сам не сгорел, исполняя свою обязанность, и дало ему, как полоумному, чистую отставку с половинным провиантом.
Это было в тот год, как умер Игнатий Петрович. С тех пор Тимофей Петрович живет в отцовском доме с семьею брата и по-прежнему занимается починкой сапог. Но главное его занятие состоит в том, чтобы стащить из фабрики или магазина все, что плохо лежит, и это краденое он сбывает у заводских кузнецов, которые между прочим занимаются и торговлей, как в самом заводе, так и в горном городе.
