– Эк нашел какой разговор! Целовалась, и не с тобой одним, а со многими парнями, потому песни такие.
– А все ж дружка себе с вечерки выбрала и после вечерки, полнишь – у лесенки, как целовала…
– Дурак! – сказала с неудовольствием Прасковья Игнатьевна и замолчала. Щеки покрылись румянцем; она стала тяжело дышать.
Петр Саввич обнял ее и стал целовать; она не препятствовала, а даже сама раза четыре поцеловала.
– Будет, Петя… увидят… – унимала шепотом Петра Саввича Прасковья Игнатьевна; но Петр Саввич не выпускал ее из объятий. Прасковья Игнатьевна сама обняла его. Грудь ее поднималась, сердце билось сильно, лицо горело.
– Петя… дружок… что же это со мной делается?
– Это любовь, Паруша…
– Петя, скажи мне по правде: будешь ты водку проклятую пить?
– Не знаю.
– Нет, ты скажи… А то что ж за жизнь! Уж я лучше и не пойду за тебя. Не будешь?
– Не буду.
– Ну, побожись.
– Ей-богу.
– Пить будешь, бить буду… Ну а что ж, скоро?
– Свадьба-то?… Ах, Прасковья Игнатьевна, и сам я не знаю, что мне делать?
– Спроси баб, коли сам не смыслишь. Ну какой ты мне муж будешь? Не даром и ребята-то тебя кургузкой зовут.
– Тебе што: у тебя хоть отрада есть – огород.
– Выбирай другую, коли я…
– Да слушай, ты совсем не то… Вот у тебя дом, а у меня ничего… Вот мне и совестно жениться-то.
– А разве наши парни не так же женятся?
– А я не хочу.
– Ну и вышел ты дурак, и больше ничего! – И Прасковья Игнатьевна захохотала.
Немного погодя, Прасковья Игнатьевна сказала Петру Саввичу:
– А коли ты любишь меня да хочешь, чтобы я тебе жена была, ты скорее женись. Потому так не хорошо. Ты мужчина, кто тебя знает, что у те на уме, может, у те там другая невеста есть…
– Прас…
– Нет, ты дай сказать… Может, ты это так, обмануть меня хочешь… Я ведь не игрушка, тоже и рассудок, хоть и девичий, да имею… Тебе ничего, а что наши бабы говорят: глядите, говорят, девоньки, учитель-то, Курносов, повадился к Глумовым ходить… Да еще и почище говорят… Я тебе-то и говорю: коли хочешь жениться – женись, у нас дом, слава те Господи, не чужой, а до той поры и не ходи сюда. Вот что… А что мы целовались сегодня, так это уж в последний раз до свадьбы.
– Вот верно ты-то не хочешь выйти за меня?
– Я с тобой и говорить до свадьбы не хочу.
– Однако говоришь… Прасковья Игнатьевна… Разве так принимают жениха?
Прасковья Игнатьевна пошла прочь из огорода. Вошедши во двор, она заперла дверь на задвижку.
– Прасковья Игнатьевна! – кричал Петр Саввич.
Прасковья Игнатьевна не откликалась и минут через пять отперла дверь и захохотала.
Когда Петр Саввич вошел во двор, Прасковья Игнатьевна спросила его:
– Молочка не хотите ли?
– Нет, покорно благодарю. Прощай…
– Прощайте… Так мои слова помнить будете?
– Я твою крестную мать буду просить.
– Ладно. После завтра я буду у нее – муки надо дать. А вы завтра не приходите. А что она скажет мне, я скажу тебе в воскресенье в церкви.
Отец Курносова был казначеем главной конторы, и так как место это в заводе считается очень выгодным, то он имел в фабричной улице полукаменный дом и несколько тысяч денег. У него был брат, но с братом он жил не в ладах, да и брат был просто нарядчик. Счастье, как говорят таракановцы, везло старшему брату, который разными кривдами и неправдами добился места казначея. Сам же казначей считал себя очень умным человеком и гордился тем, что он с тогдашним управляющим в молодости плавал на караванах, т. е. сопровождал металлы. Считая брата за невежду, грубого человека, он не оказывал ему ни малейшей помощи, под тем предлогом, что он – человек честный и не желает навлекать на себя неприятностей со стороны управляющего. Меньшой брат ненавидел его и все его семейство, кроме Петра, который частенько воровал у отца деньги и приносил дяде водки и бегал к нему из училища. Если бы Петр Саввич не ходил к дяде, то он впоследствии, может быть, и сам сделался бы казначеем. Но ему почему-то нравилось бывать у дяди, проводить по нескольку часов времени в обществе его товарищей, и от них-то он узнал всю гадкую сторону и своего отца, и других лиц, которые почему-то ему не нравились. Так продолжалось до выпуска его из училища. После этого отец, желая дать ему еще более образования, отправил его доучиваться в город на господское содержание; но в первый же год обучения Петра Саввича в городе отец его умер, а дом от неизвестного случая сгорел со всем имуществом и деньгами, и начальство на этом месте выстроило полицию. Кончил Петр Саввич учение и приехал в свой завод с званием учителя таракановской заводской школы, а так как в заводе у него не было ни кола ни двора, то он и приткнулся к единственным родственникам – сыновьям дяди, двум братьям, куренным рабочим, холостым людям, жившим в Козьем Болоте.
Отсюда началась его практическая жизнь, но жизнь полная борьбы, надломившая его силы очень рано.
