Поставит Прасковья Игнатьевна самодыр, как умеет, а Дарья Викентьевна ухаживает за ним, как за дитятей. Поспеет самовар, надо чай заваривать, а у молодухи чайника нет, а есть только без блюдечка чайная чашка, принесенная Дарьей же Викентьевой, которая хотя и подарила молодухе блюдечко, но Прасковья Игнатьевна вздумала кормить из него любимую свою кошку и как-то раз наступила на него и раздавила.
– Эко дело! Надо бы посудинку захватить… Экая я дура набитая, ведь из ума вон! – сетует Дарья Викентьевна и смотрит на самовар; а Прасковья Игнатьевна хохочет, хотя и знает, что у Дарьи Викентьевны и дома нет посудины, а что она только хвастает. Она знает, что будет теперь делать Дарья Викентьевна, и поэтому ей смешно; но предложить ей что-нибудь – значит разобидеть ту.
– Ну, над чем ты, дура, смеешься? – крикнет вдруг на Прасковью Игнатьевну Дарья Викентьевна, а та живот подпирает руками – до того ей смешна причуда Дарьи Викентьевны.
Наконец Дарья Викентьевна открывает крышку самовара; пар из самовара заставляет ее сторониться, она достает из кармана, сделанного на правом боку сарафана, бумагу, в которой завернуты чайные выварки, смешанные с травою лабазником.
Стали пить чай – налили в две деревянные чашки, вышла желто-красная жидкость. А так как трава заседала в кране, то приходилось часто прибегать к помощи прутика из веника.
Отпили немного молча; сахару нет. Поставили чашки; обе сидят, то глядят в окно, то в чашки.
– Паруша! – говорит вдруг Дарья Викентьевна.
– Ну?
– Не лучше ли с толокном?!
– И то!
И Прасковья Игнатьевна скоро идет во двор, потом в погребушку и приносит мешочек с толокном. Обе они сыпят толокно в чай и обе хвалят это кушанье, а Дарья Викентьевна, причмокивая, говорит:
– Кабы я была управляющиха – все бы с толокном! Пра-а!
И точно, заводские женщины очень любят толокно, особенно с пивом; но ведь у каждого человека свой вкус; поэтому и Дарья Викентьевна с Прасковьей Игнатьевной любили пить чай только с толокном, над чем Петр Саввич и в особенности Илья Игнатьевич вдоволь потешались.
Но как ни хорошо было пить чай с толокном, а самовар просто сбил с толку Прасковью Игнатьевну: станет ли она делать что, часто смотрит на самовар, а то и подойдет к нему, возьмет его в руки, оглядит и скажет: «Аважнеющий»… Раз она как-то утром долго пролежала. Погода была скверная – вот уже третью неделю шел дождь, так бы и не вышел из дому. Петру Саввичу нездоровилось, и он не хотел идти в училище. Илья Игнатьевич ковырял свой сапог у лавки и насвистывал неистово какую-то грустную песню, а Павел Игнатьевич щепал лучину на змеек, который лежал еще недоделанным посреди избы, и разговаривал с поленом, или, иначе сказать, забавлялся, ругая и наговаривая вздор полену и отвечая за него.
– Петя… И что это со мной, право?… – начала вдруг Прасковья Игнатьевна.
– Что тебе еще?
– Да достатки-то наши…
– Погоди; вот приказчик обещался дать должность в конторе.
– И когда это будет… Господи! Уж продам же я этот проклятый самовар. Ей-богу, продам!
– А ты думаешь, дешево он мне стоит: я целый месяц корпел, выводя с раскольнических книг вот эдакие буквы (он показал ноготь на мизинце)… Вот мне и дали только этот самовар.
– Вот так хвастушка: разе кержаки пьют чай?
– Дура! в городе я его достал, а городские раскольники чай пьют втихомолку.
– Ну а я вот продам, и все тут. Прода-ам? Петинька, дружок, прода-ам…
– Отстань! что привязалась? Будет время, купим и корову, и лошадь.
– Ты и самовар пропьешь, тебе только доткнуться до этого проклятого винища – и пошел лакать… И что в самом деле за жизнь! Штой-то в самом деле? И чем я хуже других! Сказано – куплю корову, и куплю! – Прасковья Игнатьевна встала, крикнув на последнем слове.
– Смей только, так я тебе бока поломаю!
– И что ты со мной сделаешь? Бить будешь опять? А начальство-то на что? Оно разве не вступится? Уж я знаю, что я сделаю.
– Ну-ко, что ты сделаешь со мной, если дойдет дело до этого? – спросил насмешливо муж жену.
– Уж я знаю! – И ушла во двор.
«В самом деле, что я сделаю? Эдакой ведь олух!» – ворчала Прасковья Игнатьевна и стала думать, зачем она во дворе стоит? Вон мать ее силится дровни стащить на другое место: вероятно, ей не нравится, что дровни лежат непременно тут, а не на другом месте; только силенки-то у нее мало. Подошла к ней дочь и наклонилась к дровням для того, чтобы приподнять один конец их и по желанию матери оттащить их с ней туда, куда она вздумает.
– Уйди! – сказала мать и замахнулась на нее костлявою рукою.
– Ведь не стащишь?
– Чево?
– Не стащишь, говорю! – крикнула Прасковья Игнатьевна и прошептала: – О, глухая тетеря! – Но, прошептавши это, она подумала: – «Эх я! мать-то как обозвала…»
Старуха кряхтит над дровнями, а дровни подаются плохо, и так как оне хотя немного, а все-таки подаются, то ее это и занимает. Поэтому Прасковья Игнатьевна и не стала ей мешать больше.
