Как подброшенный в поднебесье уголек, самолет резко взмыл в синеву неба над морем, потом успокоился и задумчиво продолжил свой полет на разумном удалении от земли и звезд. Пилоты в белых рубашках и шлемах доверили управление автоматам, а сами отдыхали, откинув спинки кожаных кресел. Пассажиры принялись доказывать, что они — цари природы: одни стали лопать бананы и апельсины, другие — глотать книги, расширяя границы своих духовных империй, а третьи растворялись в алкоголе — человек, как известно, может раствориться в чем угодно. Но приятнее всего — в алкоголе, к тому же в таком состоянии может оказаться полезным для окружающих. Никто в самолете не решался флиртовать, потому что в наш век каждый знает: женщина может воспринять даже невинный флирт всерьез, и тогда мужчина попадет в неловкое положение. Наш герой отрыгивал и пережевывал вику, которую проглотил перед дорогой, глядел в даль, туда, где лучи восходящего солнца, как золотые колосья, колыхались на фоне темной небесной нивы. Мысли Вола текли медленно, он думал о своем желании и о том, что осталось у него после кастрации. Чем ближе самолет подлетал к Бомбею, тем больше Вола беспокоил вопрос: действительно ли он хочет стать священной скотиной в Индии или нечто другое заставило его лететь туда, и если так оно и есть, то что же это такое — черт побрал?
Задумавшись, он не заметил, как стал напевать. Появились стюардессы, они подумали, что ему что-то надо. Но, сообразив, в чем дело, извинились перед странным пассажиром и ушли. Смущенный Вол продолжал думать о своем.
Стюардессы ушли восвояси и, хотя это было и не принято, стали судачить, допустимо ли перевозить скотину на борту сверхзвукового лайнера. Длинная и тощая голландка сказала: «Интересно, почему так мило вол смотрится на поле и так отвратительно — в кресле самолета, сверхзвукового к тому же?»
Весить тысячу пятьсот фунтов (семьсот килограммов) и страдать от чувства собственной неполноценности глупо, но наш Вол испытывал именно такое чувство. Во время полета он старался не смотреть на пассажиров и радовался, когда они не смотрели на него. Чувство неполноценности он испытал впервые, когда ступил в аэропорту на бетонную дорожку. Оно не покидало его ни в автобусе, ни на трапе, поданном к самолету, и усилилось еще больше в сверкающей лаковыми панелями утробе самолета, залитой сиянием голубовато-белых плафонов.
«Апис, летящий бык. Этот образ что-то означал у древних, но мне трудно… трудно понять, что именно. Если бы я был Аписом, если бы я был летающим быком, я летал бы, летал… Действительно, а куда бы я полетел, будь я летающим быком, если бы не зависел от расписания самолетов?»
Самолет пристроился в хвост за несколькими американскими лайнерами и стал кружить над священным для коров городом Бомбеем. Сесть в этот предвечерний час было непросто из-за большого скопления самолетов.
Наш Вол стал думать о том, что ему сделать в первую очередь после приземления.
Во-первых, он не знает языка, значит, нужно будет найти переводчика, который отведет его в поле и впряжет в плуг. Там он найдет с местным населением общий язык, который у волов один — борозда. Потом он обязательно познакомится с какой-нибудь смуглой индийской коровой, кроткой и нежной, священной, как все коровы здесь, они станут вместе дожидаться наводнения — явления, довольно частого для Индии. Пока сойдет вода, пока просохнет земля, они с коровой будут отдыхать, растить своих телят. Потом они вспашут землю, которая родит зерно для людей и солому для волов.
Пока все это происходило в небе, далеко-далеко, в родном хлеву, сиротливо пустыми оставались одни ясли. Соседи Вола тянулись к крупе и вике нашего героя и думали: если соседа зарезали, то очень жаль, но если он отправился в полет, то люди будут совершенно правы, зарезав его. Соседи считали, что Вол — фантазер, который не знает, чего хочет. Раз он действительно вложил все свои сбережения в путешествие, нужно съесть его сено, а его самого зарезать. Но, думали они, может, он и не улетел. Тогда они переставали жевать, им становилось жаль воображалу, явно принадлежавшего к породе неудачников.
Огромная махина, принадлежащая австрийской авиакомпании, кружила над священным коровьим городом, внизу сияли купола башен и дворцов, блестели ленты каналов. При всех своих полутора тысячах фунтов Вол чувствовал себя очень неуютно. В поле так неуютно ему никогда не было. Он не осознавал, что это — ностальгия. Все вокруг было чужим. Плафоны, улыбки, стюардессы, пепельницы, личный багаж пассажиров, женские ноги — все, все было на своих местах и словно недоумевало: «Мы здесь потому, что здесь наше место. А вот что тебе тут надо?»
