Цыгане не пользовались мылом. Они даже не совались в баню, ходили вшивыми. Их музыканты, наяривая одну и ту же мелодию, заглушаемую барабанным боем, играли фальшиво. Уродливые цыганки были тощи и насквозь пропитаны табачным дымом. Слепить из всего этого прекрасное произведение изящного искусства — оперу — было ой как непросто, усилий на это требовалось не меньше, чем на то, чтобы превратить веселых цыган в трудолюбивых почтенных кооператоров. Легких путей в жизни почти не бывает. А если такие и есть, то настолько скрыты, что на их розыски уходит, почитай, вся жизнь.
Спустив миллион, цыгане принялись продавать велосипеды и шляпы, а пропив вырученное за них, убедились, что большие деньги не принесли счастья ни моему деду, ни им, ни их детям. Подтвердилось предсказание Дуды. Ведь она молвила: не видать моему деду счастья под этим небом. Вот он его и не увидел. Как и было обещано, пришла старость, дети разбрелись по свету, не унеся в своих сердцах и не оставив в селе ни капли уважения к родному отцу, пусть и разэдакому, но все же выведшему их на сей прекрасный светский прием, имя которому жизнь. Гурковская деваха Кристина забудет о нем так же, как забудет и литаковская учительша, потому что судьба предопределила деду быть чужаком среди близких, которые превращались в самых дальних, ибо ему было хорошо лишь среди чужих людей.
Сейчас дед чувствовал себя, как на таможенном досмотре, когда облаченный властью государственный муж запускает руку в ваш духовный багаж, постепенно подбираясь к уголку, где вы спрятали самое что ни на есть запретное. Неопытный в таких делах, дед пал на колени и, воздев руки к небу, воскликнул:
— Господи! Угадала! Все, как есть, угадала! Ты меня поняла, а домашние не поняли. Никого у меня теперь нет, никто и мне не нужен.
— Как же не угадать — ведь ты наш, цыганская в тебе душа! И украсть ты мастак, и человек добрый — всё готов отдать первому встречному.
Дед принял эти слова близко к сердцу. Когда берешь коня, принимаешь его целиком, от холки до копыт, с хвостом, слепнями и навозом. Так и цыганское предсказание нельзя принять частями, к нему прилагается весь цыганский табор.
Взглянув на свою жизнь — на три села, трех женщин, кучу детей — иными глазами, дед, не долго думая, решил на старости лет стать цыганом.
Он оформил это решение по закону — в виде официального акта: продал цыганам свой дом с условием, что они будут уважать прежнего хозяина и заботиться о нем — так черным по-белому было записано в документе, — не перечить ему и при встрече целовать руку.
В дедовском доме уже давно никто не жил. Выпорхнули из отчего гнезда сыновья-соколы и дочери-голубки, тихо и незаметно, отработав свое, ушла в мир иной моя бабушка Гена, и вот поселился здесь цыганский барон Наско, в черной фетровой шляпе, полосатых брюках, при большом зонте с костяной ручкой. Со временем ручка отвалилась, зонт порвался, брюки выгорели. Дуда, как могла, зашила зонт, но с дырявыми носками деда справиться не могла, и пришлось ему вскоре сверкать голыми пятками. Известное время цыгане выказывали деду уважение, но затем табор отправился своим путем — кочевая жизнь, ничего не поделаешь! — и здесь обосновались другие цыгане, которые почему-то уважали его меньше. Дед обиделся и ушел из дому, но старость давала знать о себе, ноги отказывали, ему пришлось вернуться восвояси и поселиться под лестницей. Перед сельчанами он все еще хорохорился: мол, только цыгане понимают и уважают меня, — но люди молча качали головами, глядя на соломинки в его волосах, в усах и на одежде — знать, не от большого уважения они липли к нему.
Как-то раз дед отправился в город. Остановил проезжающий мимо грузовик, шофер сказал: «Полезай, дед, в кузов!» Схватился дед за задний борт, перебросил одну ногу, а перебросить вторую не хватило сил. Меж тем машина тронулась, и дед повис: одна нога в кузове, другая снаружи — — подобно тому, как он проскакал всю свою жизнь — все на одной ноге. Да, но жизнь жизнью, а тут грузовик. Дед стал кричать, а шофер не слышит. Если вы попадали в подобное положение, вам ясно, что именно испытывает человек в такой ситуации.
Говорят, в такие моменты в сознании человека проносится все, что ему довелось увидеть на жизненном пути. Понял старик: близится конец самому плохому человеку в мире, принесшему немало горя окружающим, эдакому ничтожному червяку, который выполз из земли и изрешетил все на своем пути — шапки, одежду, души, мозоли, надежды, планы, превратив их в отрывочные воспоминания вроде кадров фильма, промелькнувших в последние мгновения жизни.
Затем, в соответствии с законами физики и беллетристики, дед грохнулся на шоссе и предстал пред судом господним.
Каково же было удивление деда, когда он узрел, что на суде господнем его дело будет рассматривать не кто иной, как доростолочервенский владыка Господин Господинов Господинов, рядом с которым примостился Чилингирджиев! Надо же, всю жизнь скрываться от человека и в самый неподходящий момент столкнуться с ним нос к носу!
