– Тебя и твоих покровителей от разведки насторожило мое презрительное отношение к коммунистам?
– Да нет, когда на кону была засылка такого перспективного агента, такого «подкидыша имперского прошлого», как назвал тебя однажды Волынцев…
– Ты ничего не путаешь, назвал меня так именно он, атташе-генерал? – удивленно вскинула брови Анна.
– Времена были такие, госпожа графиня. В той ситуации его высказывание о «подкидыше» прозвучало как безоговорочное одобрение твоей кандидатуры. Так вот, когда на кону стояла засылка в стан врага «подкидыша» с такой безупречной «легендой», на твое высокомерное отношение к пролетарским «изыскам» готовы были закрыть глаза. Тем более что в немецком тылу подобное высокомерие лишь поощрялось бы.
– Если честно, именно естественность моего презрения к коммунистам не раз помогала во время допросов в абвере, гестапо и особенно в СД, от имени которого мной занимался не кто иной, как теперь уже известный тебе барон фон Штубер.
– Потому и свидетельствую, что лично меня как куратора больше волновало твое столь же высокомерное, сугубо «франкоманское» отношение к германцам. Вот что реально могло погубить тебя. Я помнил, как ты разоткровенничалась по поводу бегства за рубеж.
– Я тоже припоминаю. «…Если бы можно было обосноваться во Франции, – брякнула я тогда, наивно доверившись некоему чекисту, – я бы, конечно, рискнула. Мысль об этой стране была взращена в моем сознании давно, еще моим покойным мужем. К тому же в раннем детстве мне посчастливилось какое-то время пожить в Париже. Но теперь по Елисейским Полям тоже разгуливают оккупанты, там – тоже война. Словом, по крови своей я – славянка и предпочитаю оставаться в родном и понятном мне славянском мире. Меня вполне устроило бы вот такое, – обвела я руками комнату, – тихое дворянское гнездо, которое чудом удалось свить даже во времена кровавого пролетарского бедлама. И вот теперь, из-за нашествия германцев, меня этого гнезда лишают».
– Вот эта-то неприязнь к германцам и настораживала меня, госпожа франкмасонка.
– Франкоманка, мой неотесанный чекист, франкоманка; то есть приверженка всего французского – от любви к стране до способа мышления и самой внутренней культуры. Правда, существует и другой термин: «галломанка», но он мне не по душе. Как и термин «галлицизмы», то есть французские слова, употребляемые в русской речи. К тому же на Украине существует своя Галиция и свои «галлицизмы», что вносит сумятицу в умы филологов-славистов.
– Вот именно, – смиренно проворчал Гайдук, – вносит смуту.
– А что касается масонского братства и вообще масонства… Не скрою, меня в самом деле подталкивали к сближению с некоторыми масонскими ложами, но показное фарисейство этой братии мне почему-то претит.
Лето 1954 года. Италия.
Лигурийское море.
Борт яхты «Калабрия»
Гостем, которого втайне ждал на яхте начальник службы внешней разведки генерал Миноре, оказался… Отто Скорцени. Как только из-за мыса появился катер, который сразу же свернул в сторону «Калабрии», генерал решил повиниться перед присутствующими. Подойдя к столику, на котором, специально для участников этого «тайновечернего» завтрака приготовленные, лежали три морских бинокля, генерал взял один из них и, едва поднеся к глазам, произнес:
– Господа, у меня не было полной уверенности, что этот человек действительно прибудет сегодня. Но теперь ясно, что через пару минут он уже будет на яхте. Ни один суд преступником его не признал, но по известным причинам он предпочитает появляться в разных странах мира с разными паспортами и, естественно, под разными именами. В Италию он прибыл с паспортом испанского подданного и под именем Пабло Лерно[37]. Однако в нашем кругу мы вполне можем обращаться к нему так, как следует обращаться к этому оберштурмбаннфюреру СС, то есть господин Скорцени.
– Что-что, я не ослышался?! К нам присоединяется Отто Скорцени?! – мгновенно сорвал с себя маску чопорной невозмутимости подполковник Эдгар. – Вот так… сюрприз!
Когда этот почти двухметрового роста[38], плечистый сорокашестилетний германец, облаченный в серый штатский костюм, поднялся по трапу на борт яхты, все присутствовавшие на ней поневоле подтянулись и приняли стойку «смирно». Он не стал пожимать каждому руку, а, поздоровавшись со всеми сразу, забросил светлый плащ, который нес в руке, на спинку кресла и тут же направился к столику, на котором лежали карты.
– Когда встал вопрос о переброске вашей, господин Боргезе, субмарины к берегам Крыма, – без какого-либо вступления продолжил он совещание, – мне пришлось вспомнить об одной разработке морского инженера, который занимался в рейхе вопросами производства «человекоторпед», так у нас именовались ваши управляемые торпеды. Отыскать его чертежи мне, конечно же, не удалось, поскольку никто не способен сказать, где теперь хранятся архивы этой флотилии и вообще, сохранилась ли хоть какая-то документация по интересующему нас вопросу.
