– Как я уже сказал, – произнес он тоном человека, вынужденного объяснять элементарные вещи, – поиски будут вестись частным порядком, втайне от властей, итальянской мафии и конкурентов. Так вот наша задача – сделать так, чтобы эти сокровища частью вернулись туда, где они награблены, то есть на север Африки, в арабский мир, и были использованы для поддержки освободительных движений, а частью были направлены на поддержку европейского коммунистического движения.
– Размах, однако… В таком случае все приобретает совершенно иной окрас! – искренне, почти восхищенно признал полковник. – Ну а связь с представителями арабского освободительного движения попытается наладить все та же Анна фон Жерми.
– Ее люди над этим уже работают. Однако ничего подобного ты от меня, полковник, не слышал.
– Естественно, – поскреб зубами нижнюю губу Рогов.
– Все, я убыл. Махать платочком вслед линкору «Джулио Чезаре» и вслед уезжающей графине, естественно, тебе, полковник, придется в одиночестве. Кстати, конвой, как и планировалось, уйдет из Влёры через двое суток.
А тем временем ни терзания отвергнутых мужчин, ни собственные терзания по этому поводу самой Анне были неведомы.
Она первой взошла на небольшое, почти квадратное, метров пять на пять, плато и остановилась над самым обрывом. С опаской пристроившись рядом с ней, подполковник вдруг ощутил, что побаивается высоты, и лишь слегка выглядывавший из-под скальной крутизны уступ, расположенный в виде полки метрах в полутора ниже верхнего карниза, немного успокоил его.
Вид отсюда открывался прекрасный. Справа от них просматривалась часть острова Сазани, на юго-западной оконечности которого под лучами предзакатного солнца пылала черепичная крыша сторожевой башни, венчавшей старинный форт. Слева, на высокой каменистой косе, красовался миниатюрный замок, в рыцарском стиле, с ажурными сводами, явно принадлежавший в свое время кому-то из итальянских аристократов. К тому же у подножия косы, в двух уютных бухтах, нежились у теплых берегов корпуса прогулочных яхт, рыбачьих шаланд и целой стаи парусных лодок.
– Знаешь, Гайдук, что мне чаще всего ностальгически вспоминается здесь, в эмиграции?
– Даже не пытаюсь угадывать, поскольку самому находиться в шкуре эмигранта пока еще не приходилось.
– Пока еще, – подловила его на словах Анна. – Но поскольку ты тоже ввязался в профессиональную разведывательно-диверсионную драчку, к исходу за рубеж тоже советую готовиться всерьез.
– По этому поводу мы уже все друг другу сказали, – недовольно напомнил ей подполковник.
– Ну, допустим, далеко не все, – по-прежнему сохраняя радужное выражение глаз, усомнилась Жерми. И, вновь пройдясь взглядом по окрестным красотам, почти томно добавила: – Но и разговор сейчас не об утерянных вами возможностях. Так вот, в сознании моем все чаще всплывает тот «карточный домик» в Степногорске, в котором я обитала до начала своего собственного исхода из этого милого, безалаберного в своей хуторянской разбросанности – по принципу «только бы подальше от соседа» – городка.
– Причем здесь «карточный домик» Степногорска, графиня? Насколько мне известно, сейчас вы обитаете в настоящем графском замке, одном из лучших в Лихтенштейне, к тому же в Швейцарии у вас…
– Перестань паясничать, Гайдук, – резко и вовсе не шуточно прервала его рассусоливания Анна фон Жерми. – Ты прекрасно понимаешь, что никакие замки и особняки, доставшиеся мне по «зарубежьям» под одинокую старость, не способны вытравить из памяти тот, первый домишко, который стал по-настоящему моим и который мог, просто-таки обязан был, стать нашим с тобой общим.
– Стоит ли сейчас предаваться подобным воспоминаниям? – с легким укором усомнился подполковник. – Тем более что об этом тоже немало говорено.
– Стоит, Гайдук, стоит; если только вообще все наши самые трогательные юношеские воспоминания чего-нибудь да стоят в этой жизни. Кстати, в Степногорске, как, впрочем, и в Одессе, меня прозывали Бонапартшей. Хотя бы это ты помнишь?
– Как же можно забыть такое прозвище? – мило соврал мужчина, открывая для себя, что ведь и в самом деле забыл о нем. Даже о нем.
– Вот и не пытайся уходить от них, от наших общих воспоминаний, – сделала женщина вид, что поверила ему, – ибо кто знает, удастся ли нам свидеться еще раз. Во всяком случае, в этой жизни.
– Извини, – пробубнил Дмитрий, только теперь по-настоящему осознав, что женщине нужно позволить высказаться, поскольку она давно ждала такой возможности. А еще потому, что не могла, считала пошлым, предаваться подобным воспоминаниям в их отельной «постели на двоих».
– Так вот, возвращаясь к «карточному домику»… Он и в самом деле мог стать нашим общим, но так и не стал им, хотя мне этого очень хотелось. Любой эмигрант способен признаться, что, если по горестной правде, предавать можно все, даже армейскую присягу и не очень-то любящую тебя родину; то есть буквально все, кроме чувственных воспоминаний далекой юности, ни предать, ни просто, под старческий маразм, отречься от которых еще никому не удавалось.
