– Лично – нет. Однако один из моих людей доставлял их резиденту некую сумму денег и посылку, присланную из Москвы. Пока шло расследование, люди из Центра начали копаться в моих операциях и донесениях, выяснять, почему я создала свою собственную агентурную сеть, никому, кроме меня, не подчиняющуюся, кто тот агент, который выходил на связь с резидентом. Получилось, как в старом анекдоте: хотя ложек сосед и не крал, однако осадок на душе все же остался. Конечно, я позаботилась о создании собственной сети, у меня неплохая охрана, но, как ты сам понимаешь, если уж решено ликвидировать агента, никакая осторожность и никакие телохранители его не уберегут. Тем более что уходить в глубокое подполье, прячась ото всех сразу, не хотелось бы.
– Следует понимать, что для тебя участие в операции «Гнев Цезаря» – способ окончательно реабилитироваться.
– А для атташе-генерала – вернуться в Центр, в должности начальника западноевропейского отдела, то есть моего непосредственного шефа.
– В свою очередь полковник Рогов…
– Правильно мыслишь, Гайдук, в свою очередь полковник Рогов может получить генерала и занять в Швейцарии место Волынцева. О чем Рогов уже давно мечтает и ради чего так старается здесь, в Албании.
– Как в шахматной партии, все просчитано на три хода наперед.
– На четыре, Гайдук, на четыре.
– Я опять просчитался?
– Тебе это так свойственно, что даже не вызывает удивления.
– И каков же четвертый ход?
– Не все сразу. О нем чуть позже. Давай еще понемножку вина, после чего я чищу зубки и направляюсь в душ. Ты последуешь за мной?
– В душ? Мне казалось, что мы отправимся в порт.
– В душ, в порт… Какая разница куда? Если тебя завлекает такая женщина, как я, ты должен безропотно следовать за ней, хоть в ад. И еще… Почему всякий раз, когда я приглашаю тебя в душ, у тебя почему-то начинают краснеть кончики ушей. Странная какая-то реакция, не находишь? Обычно в таких ситуациях у мужчин возбуждается совершенно иной орган.
– Не выдумывай, – стушевался Дмитрий. – С ушами, как и со всем прочим, у меня полный порядок.
Стеснительным он себя никогда не считал. Однако интимная прямота, к которой и в былые времена фон Жерми тоже не раз прибегала, почему-то всегда заставала его врасплох и действительно заставляла тушеваться.
– В общем-то я шла сюда с твердым намерением ограничить нашу встречу банальным светским «обедом на двоих». Но то ли вино сделало свое дело, то ли предчувствие долгого расставания… Словом, до постели дело все равно доводить не будем, поскольку времени у меня не так много, как хотелось бы. Но совместное, теперь уже ставшее для нас ритуальным, греховное омовение душ и телес – это мы себе еще можем позволить. Только не задерживайся.
– Какое благостное словосочетание – «греховное омовение душ и телес»! – едва слышно, то ли вслух, то ли про себя, проговорил Гайдук, решив еще несколько минут почревоугодничать над остатками еды и вина.
Когда он добрался до священных струй воды, атмосфера в душевой уже была разогрета теплыми радиаторами, парами горячей воды и вожделенной страстью женщины – опытной, зрелой, лишенной каких-либо возрастных и сексуальных предрассудков.
Свой интимный марафон Анна начала с того, что присела на краешек ванны и, лаская плоть, в течение нескольких минут доводила себя и мужчину до исступления, преподнося ему очередной урок оральной нежности. Затем, то сжимая друг друга в объятиях, то изощряясь в позах, они, со старательностью прилежных учеников, возрождали впечатления от студенческого любовного сумбура и «походных солдатских вариантов».
– Только не молчи, милый, – чередовала женщина словесные звуки с азартным, порой исступленным постаныванием. – Взбадривай себя и меня любыми греховодными призывами, только не молчи. Это ведь все еще праздник любви, а не ее поминки. Так что бери меня, милый; по-мужицки грубо, яростно… бери!..
…Ну а завершалось все это неспешное, выверенное безумие уже во время «третьего захода», в те помутненные мгновения, когда, обхватив ногами бедра мужчины, Анна, буквально повизгивая от шального ребячества, зависала на его крепкой, жилистой шее.
Нет, ни тело, ни эротические фантазии этой женщины тлену возраста или его усталости не поддавались. Гайдук и сам чувствовал себя так, словно только что прошел через курсантское безумие «любовной подворотни» – случайной, горячечно-бредовой в своей неосознанности, а поэтому райски неповторимой.
До кровати они все-таки добрались, но лишь для того, чтобы (он – укутанный после душа во влажное полотенце, она – в отельный халат) обессиленно улечься поперек этого внебрачного, видевшего виды ложа.
– Это было изумительно, Анна, – с трудом проговорил Гайдук, едва справляясь с разлаженным ритмом дыхания.
– Вообще-то наше давнее, еще довоенное условие «В постели, в порыве страсти – все что угодно, а после нее – без комментариев!» по-прежнему остается в силе, – томно напомнила ему фон Жерми, поглаживая его все еще влажные волосы.
