– Теперь уже и не подумаю вякать, – отрешенно покачал головой подполковник, со сладострастием убеждаясь, что и в любовных делах графиня фон Жерми остается изысканной аристократкой.
…Вот уже в течение нескольких лет он встречался с «надежной», во всех отношениях проверенной женщиной, «кадровым», как она называла себя, партийным работником. Строгая, чопорная, Настасья Игоревна и в постель шла, словно к шефу на ковер. Даже попытку мужчины обнять ее сзади Настасья пресекала в самом зародыше страсти, решительно и жестко, всякий раз напоминая, что она – не дама легкого поведения, а следовательно, «никакого и тому подобного извращения» по отношению к себе не допустит.
Стоит ли удивляться, что уже во время пятого или шестого свидания Дмитрий открыл для себя: их, с Настасьей Игоревной, постельные «возлежания» превратились в некое подобие партноменклатурного ритуала. Приходить к ней, в однокомнатную служебную квартиру, он мог не чаще чем дважды в неделю, в строго указанное время, и на встречу, включая два – до и после возлежания – душа, отводился ровно час. При этом еще во время их первого свидания Настасья выдвинула два условия:
– Во-первых, запомни: ни женой, ни любовницей, ни твоей «девкой легкого поведения» я не стану.
– А что, существует некая четвертая ипостась? – попробовал съязвить Дмитрий и сразу же понял, что слишком плохо представляет себе, с каким типом женщины свело его случайное знакомство во время одного из флотских партактивов, куда Настасья Косташ прибыла в качестве представительницы горкома.
Едва услышав о «четвертой ипостаси», эта рослая, гренадерского телосложения дама отчитала его, хоть и не повышая голоса, но с такой жесткостью, с какой вряд ли позволяла отчитывать кого-либо из подчиненных. После чего изволила продолжить свою мысль:
– …И во-вторых, никаких опозданий, никаких цветов и комплиментов, а главное, никакой болтовни в постели, точнее, вообще никакой болтовни. Возлежали – и разошлись.
Это слюнявенькое какое-то словцо – «возлежание» – Гайдук воспринял с таким омерзением, что впредь не только постельные страсти, но и сами их встречи, где бы они ни происходили, называл только так – «возлежанием». Вот и сейчас, вспомнив это словцо, Гайдук спросил:
– Может, все-таки перенесем наше возлежание в постель?
– Ни в коем случае, – лишь на какое-то время прервала свое сладострастное занятие фон Жерми. – В постели – это уже будет совершенно не то. Здесь, под теплыми струями воды… Словом, чувствуешь себя так, словно вкушаешь запретный плод в душевой студенческого общежития. И не употребляй больше это гадкое словцо – «возлежание».
– Ладно, уговорила.
– Как только оно могло прийти тебе в голову? – явно устроила себе передышку фон Жерми. – «Воз-ле-жа-ние», тьфу ты господи!..
– Не все так безнадежно, Анна, как тебе кажется. Просто существует женщина, которая его обожает.
– Представляю себе, какова она в постели во время своего дурацкого «возлежания»…
– Не спорю, нечто подобное представить себе нетрудно.
В течение всей войны юная Настасья, выпускница продовольственного техникума, прослужила заместителем начпрода в штабе пехотного корпуса. Свой фронтовой путь она, как выяснилось, завершила в звании капитана, с ранением и контузией, полученными уже в начале сорок пятого где-то в Польше. Случилось это во время нападения на колонну с продовольствием, которой она командовала. Кто нападал – то ли германские диверсанты, среди которых были власовцы, то ли подразделения партизанской Армии Крайовой[32], то ли залетная банда дезертиров – установить так и не удалось. Зато документально засвидетельствованы были некоторые подробности этого боя. Как объясняла потом смершевцам сама Настасья, она, отстреливаясь, ушла в болотистый кустарник, оттуда – в лес, а добравшись до россыпи лесных валунов, сумела подстрелить из засады увязавшегося за ней преследователя, уже третьего по счету в ходе этого налета, и только тогда потеряла сознание.
Обнаружили ее смершевцы лишь в конце четвертых суток, в нескольких километрах от места нападения, в полуразрушенной хижине лесного хуторка, во время прочесывания местности. Все это время она питалась обнаруженными в руинах каморки лесными орехами да крошками, остававшимися под мешковиной, в кошелке для сухарей.
Колонну, конечно, сожгли, охрану и водителей диверсанты перебили, но лучшей рекомендацией начальнику колонны послужило ее – пусть и легкая, пустячная осколочная царапина в ногу – ранение в бою. А еще тот факт, что неподалеку от хуторка действительно обнаружили одного из скошенных ею из автомата преследователей, который все никак не мог угомониться. Этот же факт, свидетельствовавший о сопротивлении Анастасии Косташ врагу «до последней возможности», и послужил основанием для награждения ее самой почитаемой среди фронтовиков наградой – медалью «За отвагу», а затем и зачисления курсантом в школу разведчиков-радистов. Кроме этой медали, в Анастасии еще были орден и три медали, однако непышную, почти незримую для мужского ока грудь ее украшала только «Отвага».
