Р. То есть вы утверждаете, что сам профессор тоже не достиг этого «пересечения всех пересечений»?
А.Б. Думаю, — да. К этому у меня есть основания. Будучи гениальнейшим из смертных, Кантор все-таки не был физиком. А если бы и был, то, думаю, все равно не знал бы результатов, полученных через много десятилетий после его смерти. Он ПРИБЛИЖАЛСЯ — это факт. Он ПРИБЛИЗИЛСЯ на недоступное для других и недопустимое даже для него расстояние от этого… состояния, это бесспорно. Но он его не достиг. Не знаю, можно ли его достигнуть в принципе, не уверен, не буду пробовать и постараюсь удержать других. Но я совершенно уверен, что оттуда нельзя ВЕРНУТЬСЯ. Тут просматривается подозрительно точная аналогия с «Черной Дырой»: с точки зрения «падающего» в нее падение длится вечно, а, опустившись ниже «горизонта событий», навсегда исчезаешь для внешнего мира. Для внешнего наблюдателя все выглядит по-другому: упавшего практически молниеносно раздирает приливными силами на атомы, на элементарные частицы, еще мельче, следует не очень сильный всплеск очень, очень жесткого излучения, именуемого «космическими лучами» — и все. То, что он назвал «пересечением всех пересечений», является, по сути, состоянием, при котором можно достигнуть всего, достижимого в принципе. Мы не знаем и НИКОГДА не узнаем, становится ли достижимым то, что считается противоречащим законам физики. Тут тоже интересный логический парадокс: существует мнение, согласно которому в терминах «антропного принципа» можно изложить любое положение физики. Так вот, в этой системе «физически невозможное» или «противоречащее законам физики» есть всего-навсего «то, чего нельзя наблюдать ни при каких условиях». К чему нельзя прикоснуться даже мыслью. Как это относится к сознанию, так же ушедшему за грань достижимого, мы не знаем. И, оставаясь собой, не узнаем этого никогда. Может быть, для ушедшего от наблюдения НЕОБРАТИМО, доступно и ненаблюдаемое по определению.
Р. Секундочку… (выключает микрофон) У меня щас мозги расплавятся. Когда слишком много понимаемого с трудом, все вместе становится непонятным полностью… Как-нибудь по-другому, а?
А.Б. Можно и по-другому. Состояние «субъективного всемогущества». Когда человек МОЖЕТ все, что он хочет или может захотеть. Почему «субъективное»? Потому что «все возможные желания этого человека» — это все-таки меньше, чем просто «все возможные желания». Вернуться от этого состояния к прежнему гораздо более невозможно, чем, к примеру, вернуться в утробу матери. Но только вот… Помните, я говорил вам о падении в «черную дыру» с точки зрения «изнутри» и «снаружи»? Так вот это «изнутри», может быть, очень увлекательно и вообще ни с чем не сравнимое переживание. Когда нет ни прошлого, ни будущего, ни близкого, ни дальнего, а ВСЕ буквально есть «Здесь и Сейчас». А вот извне, боюсь, мы не увидим ничего романтичного. Глубочайший аутизм, быстро переходящий в кому: тут-то концентрация не просто на какой-то там пуп какого-то там Васи Пупкина, а на Пуп Вселенной! Окружающее прогрессивно теряет актуальность: даже такие вещи, как недостаток кислорода или избыток углекислого газа в крови, и очень-очень скоро бренная оболочка новоявленного бога того… Оказывается покинутой с отключением всех жизненных функций. Даже тех, которые традиционно не связывались с работой нервной системы.
Р. То есть, если я правильно вас понял, на самом деле…
А.Б. Ох-х-х… Уж это мне «на самом деле»… Ладно, проехали. Короче, не был профессор там. Недопустимо близко — был, а там — не был, причем «недопустимо» близко не обязательно обозначает действительную приближенность. И того хватило, чтобы разрушить его сознание и потом убить.
— Я куда больше боюсь другого. Ты говоришь, что будут наводить порядок. Вот только для того, чтобы разогнуть, это ж поначалу перегнуть надо. Победители, — это люди, которые убедились, что сильнее их на данный момент никого нет. Люди, которым приходилось смертельно рисковать, принимать нелегкие решения, самостоятельно решать сложные проблемы, и убедившиеся, что справляются лучше всех прочих, потому что иначе — не победили бы. Такому — всего один шаг до опаснейшей мысли: А КОГО МНЕ, В ТАКОМ СЛУЧАЕ, БОЯТЬСЯ? Так вот чтобы ПОБЕДИТЕЛЕЙ, как БЫДЛО, загнать в СТОЙЛО, надо гайки закрутить еще гораздо туже, чем до войны. Поэтому больше всего я боюсь, что при этом нам устроят такую жизнь, что мы будем сидеть и тупо думать только две мысли, по очереди. «Неужто ради ЭТОГО стоило воевать?» — и: «Неужели же при немцах было и ЕЩЕ хуже?» — и опять…
— А если сорвут нарезку? Если дело такое срочное, как иногда бывает после стакана касторки, это таки-недолго.
— Может быть. Если есть вариант хуже, чем наведение порядка по-н-нашему, как мы это ум-меем, так именно этот. Семь миллионов вооруженных мужиков, привычных к смертоубийству, бьют подряд все «начальство» сколько его есть. А потом друг друга и всех подряд. Только вряд ли. По крайней мере, — не в России. Сами собой, без каких-нибудь готовых зачинщиков, такие штуки в России не происходят…
Он как-то невесело вздохнул.
