— То-то же. Не будешь больше всякие глупости выдумывать. Это тебе не под бомбежкой сидеть. И не в атаку по минному полю. Не по нам это. Не знаю, почему, — а не по нам. Нам почему-то легче дать себя сожрать, чем хоть раз огрызнуться. Созданы так, и ничего с этим не сделаешь. А главное, — мы же друг другу не верим и верить не можем. После тридцать седьмого-то. Таких, кто бы уж совсем ничего не подписывал и никого не сдавал, раз-два, и обчелся. Так что и разговоры эти того, — зряшные.
— Наоборот, — это когда чем больше заслуг, тем хуже. Говоришь, — можешь еще крепко пригодиться после войны? Так тем хуже. Если тебя все хорошо знают, как Беню с Молдованки, — опять-таки тем хуже для тебя, и Боже тебя избавь от такой популярности, потому что беспорядок после войны большой, а порядок надо навести СРАЗУ. Чтобы сделать вот так, — он щелкнул пальцами, — и уже было готово. Если брать всех, кого есть за что, то будет, как до войны, а после июньского нежданчика до компашки в Кремле таки-дошло, что это может получиться накладно. Если возьмут меня, этого никто не заметит. Если возьмут Ицека Парибского со складов, это будет очередной вор-интендант, и все они, евреи, такие, но если вдруг возьмут за нежные места маршала Жукова, то каждый подумает одинаково: уж если его, то со мной-то что сделают? Чтобы напугать сразу всех баранов, и прочистить сразу все бараньи мозги, на заклание берут самого тучного агнца, Саша. Двух-трех кроме добавляют уже потом и только для правдоподобия. Но я говорю тебе то, шо ты знаешь лучше меня, но стараешься пока что не думать, и поэтому старый Яков играет тут перед тобой Рыжего из цирка…
— Не думаю. Потому что тут думай — не думай… Смыться, конечно, вполне реально.
— Саша. Забудьте. Отсюда не убежишь.
— Я способный. — Берович улыбнулся страшной улыбкой. — Рванул бы так, что не то что меня, кончика хвоста моего не увидели бы. Вот только не хочу я бежать. Всегда был уверен, что мне — плевать на всех прочих, а когда дошло до дела, я вдруг поймал себя на мысли: а Карина? И следом, понятно, — А ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ? Как подумаю, что смоюсь, а СВОИХ брошу на правеж и расправу… — Он медленно покачал головой. — Легче сдохнуть. Попался я. Как все мы попадаемся. Кто — женившись, кто — на детях. Кто — еще как. Если б еще пару лет тому назад кто-нибудь рассказал об этом, в жизни бы не поверил.
— Ви не думайте, я-таки тоже привык. Так, что начал думать промеж себе крамольные для еврея мысли. Об хватит бегать. Нет, есть место, куда бы я побежал и на старости лет, но это-таки рано и не сейчас.
— Ладно… Я тут, месяца два как, подумал спросонок: псы.
— Ви не думайте с того, шо я молчу. Я слушаю.
— Да вот, думаю: вышколенный пес у чужого подачку сроду не возьмет…
— Бекицер*, вы!
— Сам ты бекицер. Причем старый. Я это к тому, что взять — не возьмет, а вот понюхать, может, и не откажется.
Яков Израилевич ничего не ответил, а только замер, устремив в пространство затуманенный взор и рисуя своими белыми пальцами в воздухе что-то уж совсем сложное. Кроме того, он непрерывно бормотал себе под нос что-то на никому не известном, может быть, даже — мертвом, языке, поминутно протирая очки.
— Должен признать, Александр Иванович… этот мир стал уже совсем не тот, что был раньше… и теперь такое идиётство можно услышать, пожалуй, только от вас. Тут самое смешное, что никого не надо сочинять! Все нужные персонажи уже выдуманы до нас! Чтобы дать подачку, — так на то есть два брата. Это ТАКИЕ антисемиты, что с ними же одно удовольствие работать… Есть кому понюхать. И таки ЕСТЬ кому увидеть, как нюхают. Остается позаботиться, чтобы все эти поцы не прозевали друг друга, и тогда им совершенно точно будет не до вразумления подзабывших палку, потому что они наконец-то займутся полезным делом: будут рвать в клочки друг друга.
— Поверьте, дядя Яша, — я думал обойтись сам и не стал бы вас беспокоить, но хорошо знаю только здешние персоналии. Этого должно бы хватить, вот только…
— Не напрягайся. Если шо, так уже вернешь с этой получки, а если нет, то можно в будущем году…
Он помолчал.
— Я не вижу, почему это может не выгореть, но мине интересно… Скажите, Саша, вы-таки совсем не боитесь греха? Ви понимаете, что за такие шалости этот ваш рай вам больше не светит?
Берович невесело засмеялся.
— Вот уж чего я боюсь меньше всего. Поверь, — там НИЧЕГО нет. Когда я только начинал, в какой-то момент понял: старик вроде меня. Перебирает шарики, перетряхивает цепочки, разбирает и собирает заново, только чуть по-другому, и глядит, что получится. Разница только в количестве доступных шариков. Если с чем-то и можно скоротать любую вечность, так только с этим. И честное слово: ему есть чем заняться помимо нашего дурного поведения.
— Он понял! Я с вас смеюсь!
— Нет. — Саня покачал головой. — Когда бывает ТАК, сомнений не возникает. Как у тех пророков, о которых вы читали в этой своей Торе. Так что для кого — как, а для меня загробной жизни нет, и Господу — в высшей степени безразличны наши грехи.
Из интервью 1958 года
