– В Мексике сейчас такая каша, что сам черт ногу сломит, – сказал я. – Революционеры и контрреволюционеры соединяются, разъединяются, от нежной дружбы переходят к лютой вражде, а потом опять мирятся. На этой каше пытается погреть руки Германская империя. Еще совсем недавно она поддерживала буржуазно-помещичий режим генерала Уэрты, но когда тот договорился с янки, немцы переключили свою благосклонность на повстанцев. Чтобы помешать германским кораблям выгружать в Мексике оружие и боеприпасы, в апреле этого года американцы оккупировали порт Веракрус. Они выведут свои войска, только когда убедятся, что ни один германский пароход не проскочит мимо завесы британских крейсеров. Мне для поставок оружия и людей не нужны пароходы, поэтому товарища Бубнова вместе с партиями трофейного германского оружия, винтовками, пушками, пулеметами, патронами и снарядами надо будет забрасывать к мексиканским повстанцам в тот момент, когда иссякнет ручей германской поддержки. Вопрос в том, что в Мексике в ходу именно германское оружие, поэтому, если мы решим проводить мексиканскую операцию, мне нужно будет найти место и время, где я смогу жестоко обуть войска кайзера Вильгельма, чтобы потом иметь возможность кормить мексиканскую революцию этими трофеями. А это где-то октябрь-ноябрь, не раньше. Так что товарища Бубнова лучше оставить на месте, не трогая руками, чтобы употребить по назначению в строго отведенное для того время.
– Так вы, товарищ Серегин завели речь о Мексике не просто так? – удивился Ленин. – А я-то думал, что это у вас просто к слову пришлось.
– Я ничего не делаю просто так, – ответил я. – Дело даже не в Мексике, а в их северном соседе. Североамериканские Соединенные Штаты – наш экзистенциальный враг, точнее, тамошние власть имущие считают, что таковым врагом для них является Россия – неважно, имперская, советская или демократическая. Тот, кто не жил во втором десятилетии двадцать первого века, не поймет, каково это, когда срываются все идеологические покровы и выясняется, что тебя ненавидят не за коммунистическую идеологию, а за то, что ты русский, который хочет продолжить жить вопреки желанию мировых владык, чтобы ты умер. Вся ваша классовая борьба после этого – мелочь и преснятина. Полномочий подвесить на низкой орбите «Неумолимый» и долбануть по североамериканскому континенту до расплавления скального основания, у меня в этом мире нет, да это пока излишне. Зато я могу изрядно осложнить жизнь американскому государству путем организации у него под боком незаживающей кровавой язвы. Полноценной социалистической революции в Мексике не организовать, не те условия, зато затяжная гражданская война с постоянными набегами буйных партизанских отрядов на территории севернее Рио-Гранде из нынешнего положения дел может получиться хоть куда. Пусть лучше янки воюют у себя дома с сапатистами и вильистами, чем лезут в Европу делать гешефты на чужой для них войне. В аналогичном случае, во времена Смуты, когда мне нужно было ослабить давление католической Польши на выходящее из состояния шока Российское государство, я омолодил престарелого Генриха Наваррского, научил его людей, как современными им методами бороться с непревзойденной польской крылатой гусарией. И как только это было сделано, с таким шилом в заднице католическому миру стало не до походов на восток.
– Да вы, товарищ Серегин, однако, стратег! – хмыкнул Ильич. – Нам до вашего уровня еще далеко. Впрочем, насколько я понимаю, по прочим кандидатурам делегатов на конференцию у вас возражений нет.
– За исключением Якова Свердлова, – сказал я, – в нашей истории числящегося одним из главных разжигателей Гражданской войны. Этот человек обуреваем жестокими национальными комплексами, и в революции видит способ отомстить всем обидчикам своего богоизбранного народа. Тот же товарищ Голощекин – только умнее и в облегченной комплектации. Кроме того, вы читали, наверное, о правоэсеровском покушении на свою особу летом восемнадцатого года. В советских учебниках не писали, что Фанни Каплан была слепа как крот, и из браунинга могла попасть разве что в стену в десяти шагах, а товарищ Свердлов тогда повел себя как главный бенефициар того покушения, и из кабинета Предсовнаркома его пинками и подзатыльниками выкидывали люди товарища Дзержинского. А еще через полгода он умер – то ли от простуды или испанки, то ли от того, что на митинге был до полусмерти избит рабочими железнодорожных мастерских в Орле. И никого тогда не наказали. Так что делайте выводы и подумайте, стоит тащить сюда этого человека или его лучше оставить на месте, до поры не трогая руками. Едва он перешагнет порог портала, я буду вынужден отправить его в беспощадные объятия товарища Бергман. И живым и в ясной памяти из наших застенков он уже не выберется никогда.
