– Да уж, батенька, умеете вы быть безжалостным к врагу… – с удивлением произнес Ленин. – И в тоже время, насколько я понимаю, вы совсем не против приглашения на конференцию попахивающего меньшевизмом товарища Зиновьева и провокатора охранки Малиновского. Позвольте узнать, почему-с?
– А потому, – ответил я, – что любое дело, кроме совершенно тайного и гадкого, нуждается в рекламе. Решения конференции можно напечатать в партийной прессе (что мы, разумеется, сделаем), но не более того – ибо получится самореклама, а это прием, как говорит мой казначей Мэри Смитсон, дурно пахнет. Вместо этого мы должны заставить наших врагов делать то, что нам надо. Господин Малиновский, в цветах и красках расписавший своим хозяевам из охранки обстоятельства проведения этой конференции, заставит их бояться любой тени и дуть на каждый стакан воды, а товарищ Зиновьев распространит то же самое в широких кругах европейской социал-демократии. И пусть все лежат и боятся каждого шороха – пришел Бич Божий…
В течение двух последних дней механизмы, которые должны были привести к беспощадной общеевропейской войне, срабатывали с железным лязгом, приближая Европу к тому порогу, за которым нет ничего, кроме кровавой бойни. И ни одного разумного аргумента в пользу того, почему миллионы солдат, одетых в форму разных стран, должны начать убивать друг друга с неумолимой решимостью. В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое июля британский флот перешел из Портсмута на боевую базу Скапа-Флоу на севере Шотландии, откуда так удобно блокировать германские коммуникации в Северном море. Российская империя проводит частичную подготовку к войне, параллельно объявив о всеобщей мобилизации, которая начнется тридцать первого июля. Кайзер Вильгельм, возмущенный этим «восточным коварством», заявил царю Николаю, что теперь передача сербского вопроса на рассмотрение Гаагской конференции исключена. С двадцать девятого июля в германской армии отменены отпуска, а тридцатого июля во Франции объявлена частичная мобилизация.
Австрия с начала боевых действий перевела частичную мобилизацию во всеобщую, надеясь сокрушить Сербию прежде, чем в Галиции начнутся боевые действия против Российской империи. С двадцать девятого июля в Боснии начал действовать особый отряд королевича Джоржи, активизировавший действия местных сербских чет. Задача: не вступая с противником в общевойсковые бои, диверсионными актами и засадами затруднить концентрацию противника на подступах к сербской границе и довести его командование до состояния белого каления. В районе Белграда после погрома, учиненного австрийцам двадцать восьмого числа, стоит тишина, там чешут битые бока и пытаются понять, что это было. Но император Франц-Иосиф закусил удила, поэтому большое австрийское наступление на сербскую территорию в ближайшее время неизбежно.
В связи с длительной недееспособностью Наместника Боснии и Герцеговины Оскара Потиорека австрийскую группировку на Сербском фронте возглавил командующий пятой армией генерал Либориус Риттер фон Франк. Как доложила энергооболочка, это еще тот дятел, большой специалист по долбежке бетонных столбов, так что в ближайшее время следует ожидать бодрого вторжения отмобилизованной австрийской армии на сербские территории. Тем временем из территориальных боснийских частей удаляют солдат сербской национальности, интернируя их в особые концентрационные лагеря. Делается это по требованию Оскара Потиорека, как будто специально готовящего призывной материал для создания еще одного корпуса сербской армии. Как только настроения в этих лагерях дойдут до точки кипения, я выведу их контингент на сербскую сторону, усилив ее мотивированными и обозленными бойцами.
А вот со сбором большевистских делегатов на партийную конференцию случилась первая незадача. Роман Малиновский, член ЦК, депутат Государственной Думы и агент-провокатор охранки еще в конце мая утек в неизвестном направлении, не предупредив никого из своих товарищей. Незадача, однако… обломался троянский конь, придется собственноручно писать на всех нужных стенах: «Мене, мене, текел, упарсин».
Интереснее всего было доставать из казематов Шлиссельбурга товарища Орджоникидзе, потому что его еще требовалось отыскать среди сотен заключенных, по большей части отпетых уголовников. Наверное, это был самый таинственный побег, когда на глазах множества сокамерников опасный революционер просто ушел в дыру в воздухе – после того, как его оттуда позвал товарищ Ленин. И никто даже не попытался ему помешать, потому что Кобра с нехорошей улыбкой зажгла на ладони стреляющий искрами огненный шар и сказала: «Кто шевельнется – тот умрет». И все: налетчики и убийцы сразу поделались робкими, будто дети, и дали товарищу Серго беспрепятственно покинуть сие место скорби и тоски.
