– Герр гауптман, – обратился бельгийский король к Вернеру фон Баху, – куда вы нас привели? Как так могло получиться, что, сделав всего один шаг, мы оказались в совсем другом месте, где жарко, будто в Конго, и кто эта адская леди, взирающая на нас с таким торжествующим видом? Уж не служит ли ваш любимый повелитель кайзер Вильгельм Врагу Рода Человеческого, желающему завоевать весь мир?
Да, в наблюдательности королю Альберту не откажешь: несмотря на непривычную внешность мисс Зул, он сразу определил ее как «леди», а не как кухарку, которая вышла к недобровольным гостям выбрать на обед пленника понежнее. Впрочем, добрый молодец герр Вернер в карман за словом тоже не полез и выдал коронованному собеседнику правду-матку – как это положено у нас в Тридесятом царстве, наотмашь.
– Мой любимый повелитель, отнюдь не кайзер Вильгельм, как вы это могли подумать, – сказал он, – а стоящий перед вами самовластный фюрст (
И тут король Альберт наконец соизволил обратить внимание на мою скромную персону.
– Я не знаю никакой страны Артании! – задрав подбородок, нагло заявил он. – С моей точки зрения, ваш Сергий из рода Сергиев – самозванец, колдун и богохульник, который завлек нас сюда обманом и принуждением…
По мере того как этот деятель изрекал свои глупые напыщенности, над нашими головами собирались тучи и начинал грохотать гром. Кончилось все тем, что налетевший порыв штормового ветра сорвал с головы кепи французского образца и втянул сей предмет в раскручивающуюся воронку смерча. И только тогда бельгийский монарх прервал свои горделивые речи и испуганно замолчал, провожая взглядом свой головной убор, по крутой спирали возносящийся к небесам.
– Ну вот, папочка, кажется, дождь собирается, – сказала объявившаяся возле меня Лилия. – Дядюшка снова в гневе, сейчас как даст по этому маловеру молнией – и все, медицина будет бессильна.
– Скорее, упрямца вместе со всей семьей на наших глазах затянет в этот пылесос, – ответил я, указывая глазами на стремительно усиливающиеся торнадо, – чтобы потом выплюнуть в какую-нибудь дальнюю долину к еще непуганым нами содомитянам. Разыскивай потом их останки… А что касается твоей любимой медицины, то в отношении этого человека она бессильна уже сейчас. В силу своего предубеждения месье Альберт будет не в состоянии воспринять ничего из того, что я должен ему сказать, и даже неприкрытый гнев Небесного Отца не в силах вывести его из этого состояния. Хотя у меня нет талантов Бригитты Бергман, но даже невооруженным глазом видно, что он собирался отменить свой указ о капитуляции, едва только вооруженные захватчики покинут его дворец. Год назад, когда кайзер Вильгельм объявил ему о намерениях в случае новой франко-германской войны провести свои войска через бельгийскую территорию, этот человек не возразил и не начал возмущаться, а только молча кивнул, впоследствии поделившись информацией с французами. Скажи он тогда «нет», с последующим вываливанием этой истории в прессу – и все могло бы пойти по-другому.
– Нет, дядюшка! – на латинской мове громко произнесла Лилия. – Это неправильно. Даже самый законченный дурак должен иметь возможность просветлиться и вразумиться, а ты, чуть что не по тебе, так сразу молнией или с глаз долой, из сердца вон. Не по фэншую это, и вообще негуманно… Сам же говорил, что желаешь обращения и раскаяния грешника, а не его смерти.
И – о чудо – ворчание грома стало стихать, а тучи в небе стали рассеиваться.
– Уф, убедила, – сказала Лилия, вытирая со лба капельки пота. – Дядюшка очень рассержен, но обещал сменить гнев на милость, если этот человек также поменяет свое мнение. Так что, ты уж, папочка, постарайся.
Я еще раз внимательно посмотрел на клиента – и увидел маленького испуганного человека, бравадой прикрывающего ужас от происходящих событий. Еще несколько дней назад от худо-бедно правил маленьким составным королевством в северо-западном углу Европы. Одна половина его подданных говорила на голландской версии немецкого языка, другая – на французском, но не считала себя французами и не желала жить во Франции. Еще чего, ведь уже почти тысячу лет французское королевство желало наложить свою тяжелую лапу на эти богатые вольнолюбивые земли, а местные жители сопротивлялись этому «счастью» как могли, ибо не ожидали от власти в Париже ничего, кроме новых налогов.
