Я тотчас бросилась готовить поссет. Пока я грела молоко, впервые за весь год мне хотелось петь. В тот день Элинор ненадолго встала с постели. Я усадила ее в кресло у окна и широко распахнула створки. Она любовалась своим садом, а мистер Момпельон не отрывал глаз от нее, будто перед ним чудесное видение. Под разными предлогами я вновь и вновь возвращалась в ее покои – то с кушаньями, то со свежим бельем, то с кувшином горячей воды, просто чтобы убедиться, что мне это не пригрезилось.
На другой день она почувствовала себя в силах пройтись по саду. Она даже подтрунивала над нами за то, что я не желала выпускать ее рукиґ, а мистер Момпельон маячил рядом, то предлагая непрошеные накидки, то обеспечивая ненужную тень.
В ту неделю Майкл Момпельон словно переродился. Пребывать в полной уверенности, что Элинор безвозвратно потеряна, а затем обнаружить, что это была обыкновенная горячка… Нетрудно представить, что он испытывал, меня и саму не покидало ощущение чуда. Лицо его, прежде хмурое от тревоги, преобразилось – складки на лбу исчезли, в уголках глаз вновь залегли морщинки от смеха. В поступи появился мальчишеский задор, и со свежими силами он вновь приступил к своим мрачным обязанностям.
Как-то раз, когда Элинор сидела на скамейке в саду, – она устроила там прелестный укромный уголок, усаженный розовыми кустами, – я принесла ей бульона, и она задержала меня подле себя, как не делала уже давно, беседуя о приятных мелочах вроде того, не пора ли пересаживать ирисы.
Тут из конюшни вышел мистер Момпельон и, заметив нас, стремительно зашагал к нам. Тем утром он ездил на ферму Гордонов – приводить в порядок дела семьи после смерти Уриты. Поскольку Гордоны были лишь арендаторами, а Джон Гордон в помутнении уничтожил все свое имущество, особых распоряжений не требовалось. Однако соседи были обеспокоены, обнаружив в доме столько крестов, и не знали, как с ними поступить. Мистер Момпельон постановил, что их надлежит сжечь – с молитвами и должным уважением, – и, лишь проследив, что все исполнено, возвратился домой.
День выдался жаркий, и, когда священник сел возле жены, она шутливо замахала перед носом руками.
– Мистер Момпельон, от вас несет дымом и лошадиным потом! Позвольте Анне подогреть воды для вашего туалета!
– Как вам будет угодно, – с улыбкой ответил он.
Я направилась к дому, а мистер Момпельон вскочил на ноги и принялся что-то оживленно ей рассказывать. Когда я принесла тазик с водой и полотенце, он увлеченно размахивал руками.
– И как только я раньше об этом не подумал! – говорил он. – Читая молитву над горящими крестами, я увидел все с такой ясностью, будто сам Господь вложил истину в мое сердце!
– Будем уповать, что это так! – с жаром ответила Элинор.
Она встала, и вдвоем они пошли по тропинке, бросив меня одну. Я проводила их взглядом, затем поставила тазик на скамью и возвратилась к своим трудам. Чем бы они ни были так поглощены, думала я, швыряя половую тряпку в ведро, я обо всем узнаю, когда они сочтут нужным мне сообщить. Но, драя каменные плиты, я чувствовала горечь во рту, будто вкусила плод с гнилой сердцевиной.
На другой день, в воскресенье, я вместе со всеми узнала, что же, по разумению мистера Момпельона, показал ему Господь.
– Дабы спастись, друзья мои, я полагаю, мы должны устроить Большой Костер. Мы должны избавиться от всех земных благ – от всего, чего касались наши руки и тела, от всего, на что мы дышали. Соберем же вещи эти и снесем их сюда, приберемся в домах наших, как делают евреи в праздник избавления от фараона. Нынче же вечером принесем Господу добро наше и вознесем молитвы об избавлении нас самих.
Прихожане хмурились и качали головами: они уже столько потеряли, что новые жертвы были им вовсе не по душе. Мне же вспомнилось, как Джордж Викарс приподнялся в постели и прохрипел: «Сожгите все!» Сколько смертей можно было бы отвратить, если бы я без промедления выполнила его наказ, не позволив соседям расхватать оставшиеся ткани?
Мысль эта так меня огорчила, что я не могла сосредоточиться на проповеди и потому не знаю, как именно священник убедил несговорчивую толпу. Кажется, он говорил об Урите Гордон, о том, что недуг сразил ее, когда она приняла посланные из лучших побуждений вещи из зачумленных домов. Кажется, он говорил об очищающей силе огня, о том, что испокон веков огонь знаменовал собой перерождение. Кажется, он говорил красноречиво и убедительно, как и всегда, словно его чудесный голос был инструментом, который Господь изготовил для этой самой цели. Однако все мы устали от слов. В конце концов, что они нам дали?
Время шло, но груда вещей для сожжения росла медленно. Момпельоны первые вынесли из дома все, что могло гореть, исключая лишь одежду, которая была на них, и самые необходимые постельные принадлежности. Но, когда дело дошло до библиотеки, даже Элинор дала слабину и объявила, что не в силах сжечь книги, «ибо, хотя в них и могут крыться семена заразы, также они могут таить сведения о том, как от нее избавиться, просто мы еще не сумели верно их истолковать».
