Обернувшись, я увидела Кейт Тэлбот – лицо преисполнено скорби.
– Воровка! – прокричал Том Мобрей.
Прихожане словно с цепи сорвались и принялись осыпать Эфру проклятьями, а та упала на колени и закрылась ладонями, пытаясь защититься от плевков и комьев земли.
– В воду ее! – крикнул кто-то.
– В колодки! – проревел второй голос.
Если мистер Момпельон тотчас не вмешается, подумала я, паства превратится в безудержную разъяренную толпу. Все мы были точно загнанные звери, и наши раны были так свежи, а страх так велик, что мы готовы были броситься на кого угодно, не говоря уже о человеке, совершившем такое зло. Меня переполняли ярость и отвращение, мне тоже захотелось плюнуть в мачеху. Сама не ведая зачем, я огляделась по сторонам, и тут мой взгляд упал на крошечную фигурку где-то с краю – личико заплаканное, рот разинут в отчаянном вопле, тонущем в реве толпы, – то была Фейт, дочка Эфры. Повернувшись спиной к злобным гримасам и тычущим пальцам, я поспешила к девочке и подхватила ее на руки. Что бы дальше ни произошло, я не хотела, чтобы Фейт, моя сестра по отцу, а с недавних пор и единственная кровная родня, стала тому свидетелем. Она была так перепугана, что даже не противилась, и я понесла ее прочь. Когда мы начали подниматься по склону, голос мистера Момпельона, прокатившись по чаше долины, донесся до нас поверх гневных выкриков.
– Тихо! Не оскверняйте это священное место, нашу церковь, своей нечестивой бранью!
К моему изумлению, все стихло, и я остановилась послушать, что он скажет дальше.
– Обвинения против этой женщины поистине серьезны, и они будут предъявлены, и она ответит на них. Но не здесь и не сейчас. Это дело завтрашнего дня. Ступайте домой и молитесь Господу, чтобы он принял наши подношения и явил нам свою милость.
Прихожане зароптали, но, привычные подчиняться, поступили, как было велено. Я отнесла Фейт к себе домой, однако всю ночь она ворочалась и тихонько плакала, блуждая в дебрях дурных снов, куда я не могла за ней последовать. Сама я спала урывками, а утром пробудилась от кислого запаха тлеющих углей.
Кто я такая, чтобы винить Майкла Момпельона в том, что случилось той ночью?
Ни один человек, будь он хоть величайшим мудрецом с самыми благими намерениями, не может верно судить обо всем. Той ночью он ошибся, и ошибся жестоко, и жестоко за это поплатился. Полагаю, причиной тому стало его высокое мнение о Брэнде. Он помнил, с какой храбростью и преданностью Брэнд пришел на подмогу Мэгги Кэнтвелл, он гордился тем, что юноша стал для Черити и Сэта старшим братом и взял на себя управление фермой после смерти их отца.
Поскольку преступницу разоблачили Брэнд и Роберт, им и было поручено поместить ее куда-нибудь до слушания. Но куда – мистер Момпельон так и не уточнил и уж тем более не додумался запретить самосуд. А юноши были так разгневаны, что затея, пришедшая Роберту в голову, показалась им в минуту горечи вполне подходящей.
Роберт Сни держал у себя на ферме свиней. Он был хорошим фермером и придумал много ухищрений, чтобы получать высокий приплод и урожай. Одним таким новшеством был быстрый способ делать удобрение из свиного помета. Обыкновенно он смешивал нечистоты из свинарника со старой соломой из конюшни и свозил все это в пещеру, удачно расположенную в склоне холма. Вдоль внутренней стенки пещеры он вырыл канаву, откуда можно было выгребать и закидывать в тачку перепревший навоз.
В эту темную смрадную яму они с Брэндом и бросили Эфру. Позже, увидев пещеру, я не могла представить, как она пережила там ночь. Едкая вонь обжигала горло и легкие. Навозная жижа, бурая, пенистая, кишащая, плескалась о стенки ямы на такой высоте, что Эфре, вероятно, приходилось стоять с запрокинутой головой, чтобы брызги, поднимавшиеся при малейшем движении, не попадали ей в рот. Но, поскольку дно постоянно уходило у нее из-под ног, не двигаться было невозможно, и она вынуждена была беспрестанно цепляться за выступы в скользкой стене. Покуда мышцы ее гудели от напряжения, а в груди все горело от зловонных испарений, последние силы уходили на то, чтобы не лишиться чувств, иначе она непременно захлебнулась бы и утонула.
Та, кого наутро вытащили из ямы и привели на лужайку неподалеку от церкви, была уже не Эфрой, а каким-то сломленным, бессвязно бормочущим существом. Брэнд и Роберт попытались отмыть ее, снова и снова окатывая студеной колодезной водой, отчего она промокла до нитки и вся дрожала. И все равно от нее разило издалека. Кожа ее, всю ночь мокшая в навозной жиже, покрылась волдырями. Она так ослабла, что могла лишь лежать на траве, свернувшись клубочком и хныкая, как новорожденное дитя.
Увидев ее, Элинор заплакала. Мистер Момпельон двинулся на Брэнда и Роберта со сжатыми кулаками, будто намеревался пустить их в ход. Брэнд был бледен как смерть, его снедало чувство вины. Даже Роберт Сни, человек куда более черствый, не смел поднять глаза.
