Мне всегда претили сцены, разыгрывавшиеся на этой лужайке, где обитателей деревни сажали в колодки за сквернословие, сварливость и не угодное Богу поведение. Спору нет, наши колодки не шли ни в какое сравнение с позорным столбом в Бейквелле. В городе, куда съезжалось на ярмарки множество людей, встать у позорного столба означало сделаться мишенью для гнилых плодов, рыбьих голов и всего, что попадется под руку любому из разгневанной толпы. Одна женщина, наказанная за распутные дела, из-за метко пущенного снаряда лишилась глаза. В такой маленькой деревушке, как наша, где все друг друга знают, так не поступали. И все же часами сидеть под жарким солнцем или холодным дождем в занозистых колодках, впивающихся в лодыжки, снося неодобрительные взгляды прохожих и улюлюканье невоспитанных детей, – такого унижения мало кто заслуживал. Даже преподобный Стэнли редко призывал к этой мере наказания, а мистер Момпельон всячески ее порицал.
На лужайке собралось около дюжины зрителей – немало, учитывая, сколько всего нас осталось. Дэвид Лайвсидж, несомненно, вспоминал, какие надежды возлагала на «халдейское заклятье» его покойная жена Маргарет и как они пошли прахом, когда их дочка умерла со злосчастным лоскутком на шее. Была среди собравшихся и Кейт Тэлбот, которой не удалось спасти мужа дорогостоящей «Абракадаброй». Были там и дети покойного Мерилла, и Мобреи – простые люди, желавшие простого суда. Пришли и другие, но если призрак выманил деньги и у них, то они не спешили в этом сознаться.
Обвинители эти собрались, чтобы вынести тяжкий приговор. Но, когда привели Эфру, жалкую и униженную, у них отпало всякое желание призывать ее к ответу, и один за другим они разошлись по домам. Мистер Момпельон склонился над Эфрой и негромко заговорил с ней. Он попросил ее возвратить деньги обманутым прихожанам и наложил на нее покаяние. Трудно сказать, поняла ли она хоть слово. Священник распорядился, чтобы ее посадили в телегу и отвезли домой, и мы с Элинор отправились вместе с ней. Пришлось поддерживать ее под руки, так она была слаба. По пути мы остановились у моего дома, поскольку Эфра беспрестанно звала Фейт. Притихшая, с круглыми от страха глазами, девочка всю дорогу жалась к матери.
Дома у Эфры мы подогрели воды и попытались привести ее в порядок: вымыть с мылом, вычистить навоз из-под ногтей и обработать сочащиеся раны. Некоторое время она была покорна, но вскоре к ней начал возвращаться рассудок, а вместе с ним – и ее буйный нрав. Она велела нам убираться, бормоча проклятья и оскорбления, которые я не стану здесь приводить.
Я не желала покидать ее в таком состоянии и тем более оставлять с ней Фейт.
– Мачеха, – мягко сказала я, – прошу, позволь мне забрать дитя на день-другой, пока ты не восстановишь силы.
– Ну уж нет, курва лукавая! – взвизгнула она, вцепившись в перепуганного ребенка. – Чтоб ты сгнила со своими кознями! Думаешь, я не ведаю? – Она вперила в меня взгляд и заговорила уже тише: – Думаешь, я не вижу тебя насквозь? Ты больше мне не падчерица. О нет! Ты у нас выше таких, как я. Ты теперь с ней! – И она дрожащим пальцем ткнула в Элинор. – Это жухлое бесплодное пугало задумало украсть мою последнюю малютку!
Элинор содрогнулась. Краска сбежала с ее лица, и оно сделалось еще бледнее обычного. Она ухватилась за спинку стула, будто ей дурно.
Эфра говорила все громче, и слова так быстро срывались с ее губ, что их едва можно было разобрать.
– Вот что тебе надобно, знамо дело. Знамо дело, как все выйдет. А я не дам тебе очернить меня перед дочкой! Я не дам тебе лить твои лживые речи в ее уши!
От этих криков девочке было только хуже. Я сделала Элинор знак, что пора идти, но даже наши добрые прощальные слова не умерили потока брани.
Все утро меня не покидала тревога. Хотя Фейт было уже три года, я ни разу не слышала от нее ни слова. Если бы я не видела, что она понимает обращенные к ней речи, то приняла бы ее за глухую или скорбную умом. Теперь же мне начинало казаться, что именно страх – поначалу перед отцом, затем перед причудами Эфры – погасил в ней желание говорить. После обеда я вновь отправилась к мачехе с корзинкой еды и целебной мазью. Не отворяя двери, она поносила меня на чем свет стоит, пока я не ушла, оставив корзинку у порога. История эта повторилась на другой день – и на третий. Всякий раз Фейт безмолвно стояла у окна, глядя на меня широко раскрытыми грустными глазами, пока мать ее изрыгала непотребности. Однако на четвертый день в окне никого не было. Когда я спросила, где Фейт, Эфра тоненьким голоском затянула жалобную песнь на каком-то диковинном языке.
Тогда я пошла к своей соседке Мэри Хэдфилд и стала упрашивать ее проведать Эфру вместо меня – вдруг чужого человека она послушается охотнее. Мэри с сомнением покачала головой:
– Не скрою, просьба твоя мне не по душе. Коли Эфра пыталась выдать себя за прислужницу Сатаны и коли отказывается от помощи родни, тогда в ад ей самая дорога.
