Я умоляла ее не говорить так и подумать о том, какой опасности подвергается невинное дитя. Поразмыслив, она согласилась. Однако усилия ее были столь же тщетны, как и мои: Эфра обрушила на бедняжку такой шквал ругани, что та зареклась вновь приближаться к ее дому, даже ради ребенка.
Судьба Фейт не давала мне покоя. Следующие два дня она по-прежнему не показывалась у окна, поэтому на второй день я дождалась, пока стемнеет, и пробралась к их дому под покровом ночи. Не знаю, чего я надеялась добиться, разве что, разбудив Эфру, застать ее врасплох и, пока она приходит в себя, оценить состояние Фейт.
Но Эфра не спала. Еще издали я увидела, что дом освещен ярким пламенем очага, хотя ночь была теплая. Вскоре я разглядела в окне мельтешащие тени, а подойдя поближе, поняла, что это Эфра пляшет у огня, подпрыгивая и вскидывая руки, как делают безумцы в буйном припадке. Я не собиралась скрываться или подглядывать, но раз уж занавеси были раздернуты, я помедлила в тени лаврового куста, гадая, что означает столь странное поведение. Голова Эфры была острижена почти налысо, под грязной сорочкой проглядывало истощенное костлявое тело. Она металась и скакала, распевая что-то невразумительное голосом, срывающимся на визг:
– Аратали-ратали-атали-тали-али-ли… И-и-и-и-и-и-и-и-и!
Затем она бросилась к очагу, выхватила из огня два кованых прута, служивших подставкой для дров, и крест-накрест разложила их на земляном полу. Четырежды она пала ниц, касаясь оконечностей скрещенных прутьев, а после вскинула руки кверху, словно просительница. Потом сняла что-то со стропил, но, поскольку она стояла ко мне спиной, мне никак не удавалось разглядеть, что это. Я видела лишь темное пятно у нее в руках, и мне показалось, что оно живое и движется.
Признаюсь: тут меня охватил страх. Я не верю ни в колдовство, ни в заклятья, ни в инкубов с суккубами, ни в нечистых духов. Однако я верю в дурные мысли и в помрачение рассудка. И когда змея переползла с рук Эфры ей на талию, моим первым порывом было бежать так тихо и быстро, как я только могла.
И все же я не бежала, но осталась на месте, отчаянно раздумывая, как бы вызволить Фейт из рук безумицы, в которую превратилась ее мать. Видно, не иссякло во мне еще материнское бесстрашие – сила, способная сподвигнуть женщину на такое, что ей и не снилось, сила, заставившая меня вышибить дверь и предстать перед Эфрой и ее змеей.
Увидев меня, она закричала, и я закричала бы тоже, когда бы не сперло дыхание из-за нестерпимого зловония. Мне не надо было глядеть на труп, я и без того знала, что девочка давно мертва. Она была подвешена в углу за руки и за ноги, точно марионетка, на веревках, спущенных со стропил. Голова ее грациозно склонилась набок, волосики закрывали изуродованное лицо. Эфра попыталась замазать почернелую сгнившую плоть чем-то вроде известки.
– Эфра, ради всего святого, сними ее! Дай ей обрести покой!
– Святого?! – взвизгнула она. – Чего святого? И где, скажи на милость, отыскать покой?
Она зашипела и бросилась на меня со змеей в руке. Обыкновенно я не боюсь змей, но когда пламя сверкнуло красным в блестящих неподвижных глазах, когда высунулся раздвоенный язык, не скрою, я отпрянула. Фейт и Эфре было уже не помочь, а потому, поддавшись малодушному порыву, я пустилась бежать со всех ног.
Мистер Момпельон той же ночью отправился к Эфре, а затем еще раз, вместе с Элинор, на другой день. Но дверь была заколочена, а окно занавешено. Эфра больше не прерывала своих неистовых плясок ради того, чтобы поносить непрошеных гостей, но продолжала петь и скакать, будто их и вовсе не было. Мистер Момпельон постоял снаружи и прочел молитву за упокой души, но слова его заглушал загробный голос Эфры, все громче и громче распевавшей свои песни на непонятном варварском языке. Момпельоны обсуждали, не собрать ли группу мужчин, чтобы те выломали дверь и извлекли из дома тело ребенка, однако священник счел угрозу, исходившую от Эфры и от разлагавшегося трупа, слишком большой.
– Речь ведь не о спасении девочки, а лишь о погребении останков, – сказал он. – А это можно будет сделать в свое время, когда Эфра утомится и поутихнет.
Была и другая причина поостеречься, ее поведала мне Элинор. Мистер Момпельон боялся, что мужчины не сумеют распознать в поведении Эфры душевный недуг, и ему не хотелось, чтобы вся деревня в страхе заговорила о ведьме и ее фамильяре в облике змеи. В глубине души я знала, что он поступает мудро, но изувеченный труп ребенка никак не шел у меня из головы. Это зрелище лишило меня сна на много ночей и до сих пор иногда не позволяет сомкнуть глаз.
Я больше не возвращалась в дом мачехи. Я сказала себе, что раз девочка умерла, то мне там делать нечего. Сердце шептало, что нельзя покидать Эфру в ее помешательстве, но я не слушала. Признаться, я опасалась, что мой собственный рассудок не выдержит ужасов этого дома. Теперь же, разумеется, когда нельзя узнать, смогла бы я что-либо изменить, уже много дней и ночей меня терзает чувство вины.
