В короткий срок я приучила себя вовсе не вспоминать о мачехе. К тому же мне и без того было о чем поразмыслить. За две недели, минувшие с Большого Костра, в деревне кое-что произошло. Поначалу никто из нас этого не замечал. Затем, когда мы начали догадываться, никто не решался упоминать об этом вслух. Суеверие, надежда, сомнения – все это в придачу к нашему давнему другу страху останавливало нас.
Я сказала «кое-что произошло». Однако на самом деле примечательно было именно отсутствие происшествий. С последнего воскресенья июля не слышно было ни о новых случаях кашля, ни о горячке, ни о чумных нарывах. Первые две недели я, как и сказала, не обращала на это внимания, предметом моих забот были те, кто болел уже некоторое время и стоял на пороге смерти. Но когда мы вновь собрались в Каклетт-Делф, я, по обыкновению, пересчитала присутствующих и с удивлением обнаружила, что все, кто был на прошлой проповеди, пришли и на эту. Впервые почти за целый год мы никого не хватились.
Мистер Момпельон, вероятно, тоже это заметил, тем не менее напрямую не упомянул. Зато предметом проповеди он избрал Воскресение.
Почти всю неделю шли проливные дожди, и голый обугленный круг в том месте, где наши пожитки были преданы пламени, порос отрадной глазу молодой травой. Мистер Момпельон обратил на это наше внимание.
– Видите, друзья мои? Жизнь продолжается. Как огонь не может погубить искру жизни на пятачке земли, так и души наши не могут быть погублены смертью, а воля наша – страданием.
Наутро, выйдя во двор в поисках свежих яиц, я увидела, что кур моих переполошил чужой петух. Я попыталась прогнать его, но этот наглец даже не шелохнулся, а храбро шагнул мне навстречу, склонив голову с крупным красным гребешком и искоса на меня поглядывая.
– Эй, ты, чудак! Ты у нас, кажется, питомец Эндрю Мерилла? (Петух взлетел на ворот колодца и могучим криком поприветствовал новый день.) Что привело тебя сюда, мой пернатый друг, когда хозяин твой живет отшельником на вершине холма?
Не удостоив меня ответом, петух улетел прочь, но не к одинокой хижине Мерилла на Холме сэра Уильяма, а на восток, в сторону его заброшенного дома.
Как птица сумела поняла, что безопасно возвращаться на старый насест? Это навсегда останется загадкой. Но в тот же день возвратился домой и сам Мерилл, борода длинная и густая, как у ветхозаветного пророка. Он пришел, сказал он, потому как доверяет чутью своего петуха.
Возрадовались ли мы, когда и люди, и звери поверили, что болезнь и впрямь миновала? Нет, мы не возрадовались. Слишком много понесли мы утрат, слишком сломлен был наш дух. На каждого, кто ходил по земле, приходилось двое, кто в ней покоился. Куда бы мы ни пошли, всюду встречались нам жалкие самодельные надгробия на могилах соседей и друзей. К тому же все мы были измождены, ведь каждый выживший взял на себя работу двух или трех умерших. В иные дни даже мыслить не было сил.
Но это не значит, что и на самом тяжелом сердце не полегчало: один за другим мы осознали, что утраты наши закончились, а сами мы живы. А жизнь дорогаґ даже скорбящим. Так уж устроены люди, иначе что бы от нас осталось?
Тем временем между Момпельонами возникли разногласия – впервые за все то время, что я их знала. Элинор считала, что мистер Момпельон должен отслужить благодарственный молебен по случаю нашего избавления; он же полагал, что час еще не пробил и нельзя вселять в сердца людей ложные надежды, во всеуслышание объявляя о том, во что все мы и так верили в глубине души.
– Каковы будут последствия, если окажется, что я не прав? – услышала я его слова, проходя мимо гостиной. Что-то в его тоне насторожило меня, и я помедлила возле двери, хоть и знала, что поступать так не должно. – Если нам что-то и удалось, так это удержать этот ужас в пределах деревни. Ибо во всем Дербишире не было ни единого случая заболевания, который можно было бы связать с нами. К чему ставить на карту все, чего мы добились столькими жертвами, ради одной-двух недель?
– Но, любовь моя, – нежно и вместе с тем настойчиво возразила Элинор, – многие здешние обитатели – к примеру, вдовы мистера Райли и мистера Хэдфилда или сироты вроде Мерри Уикфорд и Джейн Мартин – всех своих близких проводили в могилу. Они достаточно страдали. К чему длить агонию, если ты, как я вижу, убежден, что поветрие миновало? Им незачем оставаться здесь в одиночестве ни днем дольше, чем требуется. Они вправе уехать к родным или пригласить их сюда, чтобы ступить наконец на путь любви и утешения и начать новую жизнь.
– По-твоему, я о них не подумал? Я, не думавший ни о чем другом все эти ненавистные месяцы? – Прежде я не слышала, чтобы он обращался к жене с такой горечью в голосе. – Отчаяние – это пропасть, разверстая у нас под ногами, и мы стоим на самом ее краю. Если я заговорю и окажется, что я обманулся, что зараза еще среди нас… Неужели ты хочешь, чтобы я толкнул этих людей в бездну, откуда им уже не выкарабкаться?
По шелесту платья я догадалась, что Элинор направляется к двери.
