– Михаил Станиславович, – почти искренне удивилась Вишневецка, – вы что, на жалость давить пытаетесь?! Да вы бы вместо воплощения влажных колхозных грёз первого гражданина с агрогородками и прочей антиисторической чепухой вкладывались в науку и технологии, не пришлось бы на бедность пенять. Вашу Республику в конце восьмидесятых сравнивали с Чехословакией по научно-промышленному потенциалу. А что в результате?
Гнездец нам в результате, подумал Юхнович. По всем направлениям, мать вашу за ногу!
– А вы, значит, решили нам помочь выбраться из стратегического тупика. Причём совершенно бескорыстно, – в тоне Юхновича против его воли прозвучала отнюдь не ирония, а, скорее, уныние, и Вишневецка, разумеется, это почувствовала. – Вы считаете меня идиотом? Или президента?
– Видите ли, Михаил Станиславович, – в голосе Вишневецкой отчётливо лязгнула сталь. – Я не уговаривала вашего президента фальсифицировать выборы и плебисциты. Я не предлагала ему избавляться от политических оппонентов средневековыми методами. И не я поставила вас между «бацькой» и народом. Поэтому не нужно сейчас валить на меня собственные ошибки и безобразия, хорошо? Да, мы хотим вам помочь. И ни о какой корысти говорить не приходится, – пока мы поимеем с вас эту самую «корысть», рак на горе в две клешни свистнет. Поэтому давайте сейчас договариваться о судьбах людей, которые зависят от нас с вами – лично от меня и лично от вас. Поверьте, делать добро никогда не поздно, даже если так кажется, и кто-то изо всех сил старается убедить вас, будто это на самом деле так.
Юхнович понимал: подобные авансы не раздают в полемическом запале, и слово посла Короны стоит дорого – во всяком случае, куда дороже воплей и угроз того, чьи дни взвешены и сочтены. Юхнович полагал себя человеком неглупым, и потому намертво вцепился зубами в протянутую ему соломинку:
– Я немедленно доложу самому о вашем предложении и приложу все усилия к положительному решению вопроса. Вас это устроит?
– Меня устроит результат куда больше, чем обещания его устроить, – довольно прохладно заметила Вишневецка. Однако сразу же вслед за этим тон её ощутимо потеплел: – Я очень признательна вам за готовность к сотрудничеству, Михаил Станиславович. Кто знает, как в будущем всё сложится? Кстати, вам ничего не известно о группе студентов из Короны, которые были здесь в гостях? Мы что-то не можем до них дозвониться.
Юхнович замер. Если мне ничего не сказали об этом, отправив договариваться с Вишневецкой, – значит, идёт ещё какая-то игра, понял он. Паршивая игра – иначе мне бы выдали этот козырь. Или меня играют – решили разменять, как пешку? Врёшь, собака. Так легко меня не кинуть!
– Нет, Мирослава Адамовна, – тихо ответил Юхнович. – О студентах из Короны мне никто ничего не сообщал. Вы ведь понимаете – для моей, так сказать, миссии, эта информация оказалась бы отнюдь не лишней.
– Понимаю, Михаил Станиславович. Буду ждать от вас новостей.
Юхнович несколько секунд послушал короткие гудки в трубке и только потом осторожно повесил её назад на аппарат, – так, словно она была изваяна из тончайшего богемского стекла.
– Что?! – Елена не могла поверить своим ушам. – Всех журналистов?! Они высылают из Столицы всех журналистов?! Это неслыханно!
– Дипломатов он уже, помнится, выставлял, – усмехнулся Майзель. – Теперь пришла ваша очередь, дорогие акулы пера и шакалы ротационных машин.
– Перестань паясничать, – Елена стиснула кулаки. – Что он собирается делать, вы знаете?
– Нет, в голову к нему залезть у нас пока не получилось, – нарочито опечалился Майзель. И уже серьёзно продолжил: – Не знаю, Ёлка. Он опасен, поскольку непредсказуем. Это решение последовало за согласием отпустить Мирославу и тех, кто укрылся в посольстве. Естественно, Мирча не сможет больше вернуться в Республику. Нужно думать, кем её заменить, а это непросто.
Майзель поднялся, подошёл к окну и несколько секунд молчал, глядя на расстилающийся у подножия башни город.
– Есть ещё несколько, довольно интересных, нюансов. Первый: они – он, видимо – демонстративно отказался от денег. Не хочет выглядеть совсем уж одиозно.
– Да куда уже одиознее, – удивилась Елена.
– Тем не менее – это умно, – возразил Майзель. – И он даже для формы не потребовал свернуть проект.
– Он знает – вы никогда не пойдёте на это, – развела руками Елена.
– Всё равно, – Майзель сжал пальцами подбородок. – Меня не покидает ощущение – всё как-то странно. Как будто вдруг появилась группировка, желающая его свалить.
– А такой нет?
– Нет, – покачал головой Майзель. – Он сильный игрок, и давно рассадил своих чинодралов и казнокрадов так, чтобы они не посмели и пикнуть. Если бы кризис длился месяц, можно было бы допустить сговор некоторых из фигурантов ввиду серьёзнейшей угрозы их благополучию. Но за три, четыре дня – абсолютно нереально.
– Россия?
– Ёлка, поверь, – наш МИД не зря получает свои булки с маслом. С Россией работает столько людей по стольким направлениям, – никакой системной поддержки «бацька» там не получит.
– А разведка что говорит?!