– Я – это всего лишь я, ребе. А есть кое-что поважнее. Это – мой народ и народы, живущие рядом, бок о бок с нами. Все они разные, у каждого – свой язык, и каждый молится по-своему. Ещё буквально вчера всё было отвратительно, скверно: мы маршировали прямо во тьму, туда, где высшая доблесть – убить и выгнать соседа, а высшая ценность – убогая, провинциальная и фальшивая самостийность. Но пришёл Дракон и привёл с собой Императора Вселенной, и произошло настоящее чудо: мы начали думать, и, задумавшись, научились понимать и прощать. И сегодня – всё по-иному: вот, мы пришли и встали рядом – плечо к плечу, чтобы сражаться и победить. Они готовы умереть за нас, а мы – за них. Мы больше не боимся быть великой державой, понимая: держава – это честность. И честь. Один за всех, и все за одного. Мы – держава, наполненная смыслом, нерушимый союз свободных наций. Союз народов, скреплённый Словом и Делом, прочный струящейся под ним кровью, союз, заключённый ради будущего всего человечества, – у нас не было и не могло быть иного выхода. Дракон взял и сдул с нас – со всех! – мусор, и мы – поняли. Осознали. И теперь мы знаем о нашем предназначении, мы верим в него, мы сами творим нашу судьбу, и рок больше не довлеет над нами: Дракон – за нас, а мы – за него. Возможно, это случилось бы когда-нибудь и без Дракона, но тогда значит – и без меня. А так – я жива и сумею ему помочь. Сделать всё и больше, чем всё, чтобы эта симфония звучала вечно. И вместе – мы победим. Обязательно победим, потому что я его люблю.
Вацлав почувствовал, как дрогнула рука Марины в его ладони. И не узнал голоса ребе, когда старик заговорил:
– Что значит для тебя любовь к этому еврею, Елена?
– Значит, больше нет «я» и «он», ребе. Есть только «мы». Он – половина меня. А я – половина его. – И Елена гордо вскинула голову: – И нет такой силы – ни на земле, ни на небе, ни в этом мире, ни в горнем, – способной нас разлучить.
Ребе улыбнулся и взглянул на своих учеников, которые смотрели на Елену, словно видели перед собой не женщину, – ангела. Никто никогда не смел так смотреть на Ребе и так говорить с ним. Такое говорить! Это было абсолютно, решительно невозможно. Да кто же она такая?!
– Скажите мне, рабойним, – негромко, но так, чтобы слышали все, проговорил Ребе по-чешски. – Кто из вас осмелится возразить этой женщине, – не буквой Торы, но душой Торы? Ну? Говорите, рабойним.
Стало тихо. Так невероятно тихо, как не было ещё, наверное, никогда в этом зале. И вдруг тишина раскололась:
– Не я, Ребе, – сказал сидящий слева раввин. И встал.
– Нет, Ребе, – повторил за ним тот, что был в центре. И тоже поднялся.
– И я не могу, Ребе, – сказал третий, расположившийся справа. И выпрямился во весь рост.
Ребе повернулся лицом к залу и снова показал посохом на Майзеля:
– Подойди и встань рядом со своей Еленой, Даниэль.
Майзель бросил на него удивлённый взгляд: впервые ребе назвал его по имени. Он повиновался. И взял Елену за руку. А ребе указал посохом на понтифика:
– Поднимись сюда, ко мне, Падре, – и, когда Урбан встал рядом с ним, произнёс, опираясь одной рукой на свой посох, а другой – на плечо понтифика, и обращаясь к Майзелю и Елене: – Вашу любовь открыл вам Всевышний, Даниэль и Елена. И свою Любовь к вам открыл он для нас. Да свершится все по Воле Его. Амен[94], – и когда вновь установилась звенящая тишина, улыбнулся: – Надень ей кольцо, Даниэль.
Майзель вынул футляр, открыл и, достав кольцо и произнеся заветные слова на иврите и повторив их для Елены по-чешски, надел ей кольцо на безымянный палец правой руки. Елена затаила дыхание: платиновый ободок и три ромбовидных алмаза, скреплённых вместе и образующих идеальный шестигранник. Конечно же, из Намболы. Не слишком крупные, завораживающе прозрачные, они нестерпимо искрились и переливались, тысячекратно отражая пламя десятков свечей в старинных канделябрах. В зале даже стало светлее. Голубой, как её глаза. Золотистый, как волосы. И розовый, как губы.
– Это тебе придётся носить, мой ангел, – наклонился к уху Елены Майзель. И, выпрямившись, медленно, чеканя каждое слово, произнёс по-русски: – Гляделась ли ты в зеркало и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете, – а душу твою, Елена, люблю я ещё много более твоего лица![95]
– Юрген, – Ирена вдруг изо всех сил стиснула руку Кречманна. – Посмотри же! Скорее!
– Не может быть, – адвокат поправил очки, вглядываясь туда, куда указывала Ирена. – Да, действительно! Кайзер! И… Боже! – потрясённо прошептал он. – Дракон! Они что же, – ходят тут у вас прямо по улицам?!
– Это Прага, – голос Ирены звучал как-то уж совсем необычно. Она повернулась и крепко обняла адвоката.
Кречманн ощутил слёзы Ирены на своём лице, а вкус её губ – на своих губах, и почувствовал – с ним происходит нечто странное. Неописуемое. Немыслимое. А когда понял, что именно – застыл, словно Лотова жена.