Кинтане было три года. Вечером она засунула сорванный в саду стручок глубоко себе в нос, и я повезла ее в детскую клинику. Педиатр, специалист по извлечению стручков, явился в смокинге из-за обеденного стола. На следующий вечер она снова засунула в нос стручок, решила повторить интересное приключение. А вот Джон и я выгуливаем ее вокруг озера в парке Макартура. Старик вскакивает со скамьи. “Девочка – вылитая Джинджер Роджерс”[43], – кричит он. Я закончила роман. У меня был договор с “Лайф”, я должна была взяться за колонку для журнала, мы поехали с Кинтаной в Гонолулу. Открывая колонку, я должна была – так пожелал издатель – представиться, “объяснить читателям, кто я есть”. Я планировала написать это вступление в Гононулу, в отеле “Ройял Гавайан”, где мы обычно занимали люкс с верандой по специальной цене для журналистов – за двадцать семь долларов в сутки. Мы уже находились там, когда произошла бойня в Сонгми. Я задумалась, что делать с колонкой – после такого известия, как мне казалось, следует лететь в Сайгон и написать ее там. Уже наступило воскресенье. В “Лайф” мне выдали визитку с домашними телефонами редакторов, а также адвокатов в разных городах по всему миру. Я достала эту карточку и позвонила своему редактору Лудону Уэйнрайту предупредить, что отправляюсь в Сайгон. К телефону подошла жена. Она сказала, что он мне перезвонит.
– Он смотрит матч НФЛ, – пояснил Джон, когда я положила трубку. – Перезвонит тебе после первого тайма.
Лудон действительно перезвонил и велел мне оставаться на месте и написать первую статью для знакомства, а что касается Сайгона – “туда отправится кое-кто из парней”. Дальнейшая дискуссия не предполагалась. “Там идет революция, и мы сможем направить вас туда”, – обещал мне Джордж Хант, который предложил мне работу в “Лайф”, когда сам занимал должность ведущего редактора. Но пока я закончила “Как лягут карты”, Джордж вышел на пенсию, а в Сайгон отправили “кое-кого из парней”.
– Я тебе говорил, – сказал Джон. – Предупреждал, во что выльется работа в “Лайф”. Разве я не говорил, что это все равно что позволить уткам защипать тебя до смерти?
Я расчесывала Кинтане волосы. Вылитая Джинджер Роджерс.
Я чувствовала, что меня унизили, обманули. Зря я не послушала Джона.
Я написала колонку, объяснила читателям, кто я есть.
Текст был опубликован. С виду вполне обычные восемьсот слов в предписанном жанре, однако в конце второго абзаца появилась строчка столь непривычная для традиционного “представления читателям”, как это понималось в “Лайф”, что можно было подумать, будто автора похитили инопланетяне. “И вот мы сидим на острове посреди Тихого океана вместо того, чтобы подавать на развод”. Неделю спустя мы оказались в Нью-Йорке. “Вы знали, что она пишет такое?” – спрашивали многие Джона, приглушая голос.
Знал ли он, что я пишу такое?
Он сам это редактировал.
И повел Кинтану в зоопарк, чтобы я могла спокойно переписать свой текст.
Потом отвез меня в офис “Вестерн юнион” в центре Гонолулу – отправить текст в редакцию.
В офисе “Вестерн юнион” он приписал в конце: “С уважением, Дидион”. Так следует заканчивать телеграмму, пояснил он. Зачем, спросила я. Потому что так положено, сказал он.
Вот куда меня засосала эта воронка. Одна из.
От бордюра с розочками Дороти Дрейпер в “Бет Изрэил норт” – к трехлетней Кинтане, и надо было слушать Джона.
Стоит двинуться назад – и сбиваешься с пути.
В Лос-Анджелесе я сразу же поняла, что контролировать эффект воронки смогу, лишь избегая любого места, как-то связанного с Кинтаной или Джоном. Для этого требовалась изобретательность. Джон и я жили в округе Лос-Анджелес с 1964 по 1988 год. С 1988 года и до момента его смерти мы проводили тут немало времени, обычно в том самом отеле, где я остановилась и теперь – в “Беверли Уилшир”. Кинтана родилась в округе Лос-Анджелес, в больнице Святого Иоанна в Санта-Монике. Здесь она пошла в школу, сначала в Малибу, а потом в Уэстлейкскую школу для девочек (так школа называлась тогда, а через год после того, как Кинтана оттуда ушла, переименовалась в Гарвард-Уэстлейк, и туда стали принимать и мальчиков) на Холмби-Хиллс.
