Я ужинала в городе каждый вечер, пока жила в Лос-Анджелесе. В гостях у брата и его жены, когда они появлялись в городе. Бывала в доме Конни Уолд[45] в Беверли-Хиллс. Там цвели розы и настурции и в больших каминах горел огонь – как всегда, во все годы, что я бывала там с Джоном и Кинтаной. Теперь там жила Сьюзен Трейлор. И в дом Сьюзен на Голливудских холмах я тоже ездила. Я знала Сьюзен с тех пор, как ей было три года, а ее мужа Джесса с тех пор, как он, Сьюзен и Кинтана учились в четвертом классе школы Пойнт-Дюм, и теперь они присматривали за мной. Я ходила в разные рестораны с разными друзьями. Я часто ужинала с Эрлом Макгратом: по природной своей доброте он каждое утро спрашивал меня о планах на вечер, и если ответ казался сколько-то расплывчатым, организовывал необременительную встречу вдвоем, втроем или вчетвером в “Орсо”, у “Мортона” или у него дома на бульваре Робертсона.
После ужина я отправлялась на такси домой и оставляла заказ на утро. Уэвос ранчерос.
– Глазунья из одного яйца, – уточнял голос в трубке.
– Верно, – подтверждала я.
Вечера я планировала так же тщательно, как маршруты.
Я не оставляла времени для того, чтобы размышлять о тех обещаниях, выполнить которые было не в моих силах.
Наутро, под колыбельную “Разнообразное утро”, я хвалила себя.
Как будто я и не здесь, а в Кливленде.
Но все же.
Не счесть случаев, когда я за рулем внезапно слепла от слез.
Снова Санта-Ана.
Снова жакаранда.
Однажды мне понадобилось повидаться с Джилом Фрэнком, в его офисе на бульваре Уилшир, в нескольких кварталах к востоку от моего отеля. На этой до тех пор неразведанной территории (известные опасности находились к западу от “Беверли Уилшир”, а не к востоку”) меня застиг врасплох кинотеатр, в который Джон и я ходили в 1967-м на “Выпускника”. Тогда мы еще не понимали, насколько знаковым окажется этот фильм. Я возвращалась из Сакраменто, Джон встретил меня в аэропорту. Нам показалось, что закупать продукты и готовить ужин поздновато, а идти в ресторан было еще рано, вот мы и отправились в кино, а потом ужинать у “Фраскати”. Ресторан “Фраскати” закрылся, а кинотеатр тут как тут, ловушка для неподготовленной души.
Много было таких ловушек. То увижу в телевизионной рекламе знакомую полосу прибрежного шоссе и угадаю, что она проходит мимо дома привратника, на полуострове Палос-Вердес у Португиз-бенд, куда Джон и я принесли Кинтану из больницы Святого Иоанна.
Ей было три дня.
Мы поставили колыбель возле глицинии в крошечном саду.
Ни дом, ни ворота не промелькнули в рекламе, но воспоминание обрушились на меня: я выхожу из машины на обочине шоссе, открываю ворота, чтобы Джон мог проехать; а вот я смотрю, как поднимается прилив и колышет автомобиль, поставленный на берегу для рекламных съемок; вот я хожу по веранде, стерилизую бутылочки, развожу смесь для Кинтаны, а бойцовый петух, проживающий в усадьбе, компанейски следует со мной от окна к окну. Этому петуху владелец дома дал имя “Бакс”; он подобрал его на шоссе и сочинил живописную теорию: мол, птицу бросили “спасавшиеся бегством мексиканцы”. Бакс был личностью – яркой и удивительно милой, словно лабрадор. Кроме Бакса при доме состояли павлины, очень нарядные, но безликие. В отличие от Бакса павлины были жирные и с места сдвигались лишь при крайней необходимости. На закате они верещали и пытались взлететь – то и дело шлепаясь наземь, – чтобы устроиться в гнездах на оливковых деревьях. Перед рассветом они снова принимались орать. Однажды утром я проснулась под их крики и стала искать Джона. Я обнаружила его в темном дворе, он срывал с груши незрелые плоды и метал в павлинов – характерная для него прямолинейная, пусть и бесполезная попытка избавиться от источника раздражения. Когда Кинтане исполнился месяц, нас выселили из этого дома. В условиях аренды имелся пункт об отсутствии детей, но владелец и его жена пояснили, что дело не в младенце. Причиной отказа в дальнейшей аренде стала симпатичная девочка-подросток по имени Дженнифер, которую мы наняли присматривать за Кинтаной. Владелец и его супруга не желали допускать посторонних в усадьбу, “за ворота”, как они выражались, особенно симпатичных юных девиц по имени Дженнифер, которые вполне могли привести сюда кавалеров. Мы на несколько месяцев сняли в городе дом, принадлежавший вдове Германа Манкевича[46] Саре, – она собиралась путешествовать. Она оставила в доме нетронутым все, за исключением одного предмета – статуэтки “Оскара”, полученной Германом за сценарий “Гражданина Кейна”.
– У вас будут вечеринки, гости напьются и примутся с ней играть, – пояснила она, пряча награду.
В день переезда Джон отсутствовал – он сопровождал “Гигантов Сан-Франциско”, чтобы написать статью об Уилли Мейсе[47] для “Сэтердэй ивнинг пост”. Я одолжила у невестки “универсал”, усадила на заднее сиденье Дженнифер с Кинтаной, попрощалась с Баксом, выехала, и пресловутые ворота в последний раз сомкнулись за моей спиной.
