Седрик поднялся и подошёл к столу, скрывая, насколько мог, своё нетерпение. Но разве с ментальной связью такое скроешь? А рифмы тем временем тоже требовали его внимания, не менее настойчиво, чем желание обнять Гертруду.
— Но если госпожа сочтёт возможным, прежде чем высечь, одолжить мне перо, я буду признателен. И чистый лист, если можно.
Теперь был его черёд: он писал и писал, не давая рифмам сбежать и наклонившись над столом, опасно близко к свечам. Гертруда убрала упавшую на пергамент прядь волос и закинула ему за спину.
— Ты хоть что-нибудь прочёл про драконов, а? — спросила она, когда он закончил писать, покрыв весь лист кляксами и зачёркнутыми по многу раз фразами.
— Эээ, не успел. Зато я обнаружил, как ещё работает Эмансипаре! — наконец-то взялся он за желанную тему. — Оно действует не только, как противочары к Инкарцерусу!
Седрик принялся рассказывать, как он освобождался из плена грозной астролябии и кровожадных кустов. Гертруда провела пальцами по одной из его царапин, отчего он сбился с мысли и, перехватив её руку, поднёс к губам. Но тут в голову нагрянула новая мысль, и он замер.
— Возможно, и другие заклинания работают не только так, как нам известно? — сформулировал он, наконец, свой вопрос.
— Вполне возможно. Насколько я знаю, использование патронусов в качестве средства для передачи сообщений тем, кому ты доверяешь, было открыто совсем недавно. В начале нашего века.
— А сколько ещё вовсе не открытых заклинаний! — воскликнул Седрик. — И витают они где-то в магическом эмпирее, ожидая, пока кто-то не войдёт в изменённое ментальное состояние и не вытянет их оттуда.
— Ты так себе это представляешь? — с интересом спросила Гертруда, проводя рукой по его губам, а затем скользя ниже — по подбородку и шее.
— А как же ещё это может быть? — удивился Седрик, кровь у которого стучала в висках. — То есть, я не знаю, где именно они витают или хранятся, но достигнуть их можно явно в особом состоянии. Как это было с тобой и со мной.
— Насчёт особого состояния — спору нет, — ответила Гертруда, склонив голову набок и отрывая от Седрика руку. — Но почему ты считаешь, что они уже существуют в некоем готовом виде? Словно заданный заранее мир идей, с которого мы можем что-то «считать».
— Ну да, как-то так я это себе и представляю — все магические явления, чары и формулы уже существуют как часть мира, а нам остаётся лишь их открывать и использовать.
— Хотела спросить, не заглянул ли ты нынче случайно в труды Платона или Аристотеля, но вовремя вспомнила, что кое-кто, кроме трубадуров и прогулок на свежем воздухе, ничего не успел.
— Ну, высеки уж, только не издевайся больше, — воскликнул Седрик, и Гертруда поднялась со стула, подошла и прижалась к нему всем телом.
— Tu peux m’aider?[1] — прошептал он на французском, обнимая её одной рукой, а другой направляя палочку на свечи. Он хотел было загасить их, но потом передумал и поднял их в воздух, а за ними и пергаменты, перо и чернильницу. Гертруда тоже прошептала «Вингардиум Левиоса», и их чары переплелись, заставляя предметы в воздухе кружиться в хороводе. Седрик отложил палочку, поддерживая левитацию только мысленно и наслаждаясь возбуждающим соприкосновением их магии, и аккуратно усадил Гертруду на стол перед собой. Она хихикала и шептала ему на ухо о том, что говорил Айдан на Островах про левитацию свечей, пока он расстегивал уже хорошо знакомые пуговицы её рукавов — я скоро каждой из них дам имя, думал он, — снимал с неё мантию, нежно разводил её ноги, ощущая, как они обвиваются вокруг него — освобождался от собственной одежды, отмечая где-то на задворках сознания, что и тут можно опробовать Эмансипаре, — помолчи, Мудрец, а ещё лучше погрузись на время в медитацию — целуя, обнимая, проникая, соединяясь и сплетаясь, теряя способность поддерживать левитацию — и краем глаза отмечая, что пергаменты, перо и чернильница опускаются на пол, а свечи продолжают кружиться и плясать вокруг, набирая скорость, превращаясь в сплошную полосу света…
Когда бешеное кружение прекратилось, огарки свечей снова примостились на столе, а они сами перебрались на кровать. Приходя в себя, Седрик снова мысленно вернулся к своей балладе, прислушиваясь одновременно к дыханию Гертруды и отголоскам её эмоций.
— Возможно, ты и прав, и мир устроен именно так, как ты себе представляешь. Но я надеюсь, что магия работает иначе, — сказала она вдруг.
— Mais pourquoi? — на английский он перейдёт позже, не сейчас.
— Потому что это сильно ограничивает наши способности к магическому творчеству, дорогой мой трубадур. Если всё уже где-то существует — нам остаётся лишь открывать. А как насчёт сочинять? Творить?
— Ты думаешь, магия — как поэзия?
— А разве нет? Как бы мы могли иначе уточнять заклинания и сочинять формулы для зелья? А как же афористичность? Почему зелья с афористичной формулой работают лучше? А магические конфигурации? Ну, чем они не баллады?
— А артефакты?
