Стена рушится, когда шишки уже в воздухе — они летят на сторону «бирюзовых». И тут время для них замирает — профессор Яга выходит с двумя палочками в руках — все шишки зависают в воздухе причудливой стаей. Взмах — и они падают вниз. Целая куча оседает на бирюзовую сторону. Но на оранжевую — в два раза больше! Победа!!
С этой мыслью Берна достаёт шар и забирается с ним под одеяло. Лумос! Сил мало, очень мало, но внутренние докси Берны кружат и клацают зубами от нетерпения. Сенсибилитас! Свет палочки щекочет глаза, прикосновение одеяла мягко урчит, а шар — о! шар на вкус — как патока, замёрзшая в сосульку. Видения начинают свой танец, и Берна спрашивает — что же спросить? — Берна спрашивает, почему Августа выходит замуж за Николаса Мэлфоя. Из глубин шара выплывает очертание всё того же осколка стены — холод пронзает руки Берны, холод, доходящий до сердца — холод безнадёжности. Её взгляд на Этьена — жар, как Экспульсо, как серебристый вкус патронуса, как шёлковый крик в ночи! Но его ответ — бесстрастный, пахнущий шишками Сомниум.
Затем гаснет всё — видения, Лумос, Сенсибилитас. Берна падает на подушку — измученная, но счастливая. А ещё недоумевающая — ну, допустим, Августа, оказывается, безнадёжно влюблена в Этьена. Но зачем же замуж за другого выходить? Какой в этом смысл? Какая нам рааааазница, зевает внутри леди Берна, и сон накатывается волной видений, смешивая звуки и запахи и запрыгивая в корзину в руках Берны горстями спелых вишен.
[1] «Спасибо тебе» (шотл.гэльский)
========== Глава седьмая ==========
Из книги «Колдовских сонетов»
Неистов ты в исканиях своих,
И похвалив тебя неосторожно,
Заставил я поверить нас двоих
В мечту, что невозможное — возможно.
И вот ты пробуждаешь память там,
Где стёрты и следы воспоминаний,
И расставляешь думы по местам
В лесах дремучих мысленных скитаний.
И я не успеваю за тобой,
И я ревную к вспышкам озарения,
Хоть сам я покорён твоей мечтой
И стал уж частью твоего творенья.
К источнику идей устами я приник.
Ведь жажда — это ты, мой ученик.
Седрик де Сен-Клер, 23 марта 1348 года
-Придурки-кашемозглые-ослы-с-ушами-мрачными-оболтусы-упрелые-и-бандиманы-тощие-какое-небо-синее-любви-однако-хочется-и-что-нибудь-пожрать!
Отличный ритм, Блатеро, подумал Седрик, просыпаясь уже в который раз этой весной от криков джарви под окнами его таверны в Хогсмиде. Совсем ошалели от марта, отметил Мудрец, и как же я их понимаю, добавил Певец. Весна…
Весна захватила в плен юг Шотландии ещё месяц назад, сразу после февральского полнолуния. Под атакой солнечных лучей снег в испуге исчез за пару дней — словно и не бывало, а зелёные пальцы нетерпеливых растений хватались за эти лучи, чтобы быстрее выползти из земли. И вот уже пронеслось мимо время подснежников, которому наступало на пятки нашествие ветреницы, а ближе к воде нескромно распускали лиловые лепестки цветы, названия которых Седрик не знал. Терновник на зазеленевших холмах вокруг Круга Камней покрылся белыми благоухающими облаками, а птицы пели так, что он порой не мог сосредоточиться на заклинаниях во время тренировок. Впрочем, сколь бы он ни валял дурака и ни отвлекался на звуки весны, а время его инициации нагрянуло. Сегодня, сказал Храбрец, и сам себе не поверил. Сегодня.
«Сегодня тот самый день», прозвучал в его голове голос наставницы, и пришлось поверить. «Ты проснулся рано», добавила Гертруда. «Это всё джарви — снова орут под окнами о любви», ответил ей мысленно Седрик. «Наверное, это подросший приплод Силенсии. Обычно джарви просто ругаются, без всяких упоминаний о любви, даже в марте. Что ж, готовься. Как только соберёшься — дай мне знать». Седрик на всякий случай ещё раз попробовал убедить наставницу, что совершенно не готов, сколько ни собирайся, но она была неумолима. Если ему и удалось перенести дату с весеннего равноденствия на сегодня, мартовское полнолуние, то снова откладывать неизбежное Гертруда ему не позволит. Да и что тебе дали эти два дня отсрочки? поинтересовался Мудрец.
Очень многое дали, отвечал Певец. Ночь мартовского полнолуния выпадает на субботу — и теперь у нас с Гертрудой два выходных дня в полном распоряжении. И мне удалось её уговорить устроить нам испытание. Этот разговор сразу всплыл в памяти.
— Седрик, мой возмутительный ученик, в котором злостное отлынивание перемежается с приступами крайнего усердия, зачем тебе испытание? Оно же необязательно.
— Мне хочется его пройти.
— А если не пройдёшь? Испытания — штука непредсказуемая. А если завалишь?
— Не может такого быть! Я его пройду. Ты ведь меня не завалишь специально?
— Ты понимаешь, насколько это сложно?
— Не завалить меня специально?!
— Да нет, придумать такое испытание, чтобы оно одновременно было и нелёгким, и при этом выполнимым?
— Давай, сделай его невыполнимым! А я поспорю, что выполню то, что ты считаешь невозможным.
— Это ты невозможный! Слушай, у меня нету таланта Зореславы — вот ей удаются такие задания. Ну, и Моргане, конечно.
— Спорим, есть у тебя такой талант!
— Седрик, зачем? Зачем ты требуешь от меня этого? Ты хочешь что-то доказать мне?
