— Воздух, — сказала Мэгги, а потом обратилась к Айлин с Эйриан. — Думаете, возьмёт она его?
— Кто ж её предугадать может? — пожала плечами Эйриан.
— Если возьмёт, то не пожалеет, — тихо произнесла Айлин.
— Что, прошла твоя влюблённость в Этьена, как я погляжу? — с улыбкой сказала ей Эйриан, и тут все услышали, как зашлась кашлем Августа.
— Я случайно подавилась — меня Клёпа неожиданно щекотнула хвостом! — сказала она, когда смогла снова говорить.
— Конечно, случайно! — сказала Эйриан. — Но балл я себе засчитываю — таковы уж правила, не обижайся.
Берна глянула на Августу, которая аккуратно промокала рот кружевным платком, опустив глаза. Её змея Клеопатра неподвижно лежала на её шее, словно ожерелье. Эх, что ж она так выдаёт себя постоянно? подумала Берна и стала вспоминать, что бы ей такого сказать, чтобы все вокруг превратились в фонтаны. Про гейс профессора О’Донована? Да, это было бы в яблочко, но, пожалуй, об этом лучше никому не говорить вообще. Про Мартина Фитцпатрика? Берна ощутила приятное тепло внутри, подумав о нём и о том, как он попрощался несколько дней назад, перед отправлением во Францию. «Твой голос — самый красивый в нашем хоре, Берна». Хоть и магглорождённый, а смелый и благородный, сказала леди Берна. И из богатой семьи, добавила Воительница-Горгона-Терция, она же с некоторых пор Великая Прорицательница. Нет, пока не скажу им про Мартина. Про что же тогда?
— Я и сама не заметила, как это случилось, — рассказывала тем временем Айлин, подливая всем вина в чаши, — но таки прошла. А я ещё волновалась тогда, год назад, и думала зелье варить отворотное. А потом передумала всё-таки.
— А чего передумала? — спросила её Хизер. — Если бы я влюбилась в Этьена, я бы в тот же день побежала зелье варить.
— Если бы я влюбилась в Этьена, я бы побежала проверяться на предмет тяжёлого случая Конфундуса, — проворчала Мэгги.
— Ну, я не знаю, как это бывает у других, — стала сбивчиво объяснять Айлин, — а я чувствовала тогда, как будто у меня внутри зажглось ещё одно солнце. Конечно, больно было понимать, что нет надежды разделить этот свет с тем, кто его зажёг. Но представьте себе, что солнце исчезнет! И я подумала: если оно не настоящее, то очень быстро погаснет само, без всяких зелий. А если настоящее, то его нельзя гасить! Это же как убить часть своей души — и мне показалось, что жить всю жизнь с чёрной дырой в душе, это ещё хуже, чем с неразделённым светом…
Берна исподтишка наблюдала за Августой по время этой тирады. Интересно, для неё тоже Этьен — вот такое солнце?
— Так выпьем же за то, что Этьен оказался для Айлин ненастоящим солнцем, — сказала Мэгги, и все принялись пить.
— Только профессор Госхок мне сказала тогда, что опасно так думать, — добавила Айлин. — Она ведь и сама собиралась отворотное варить, и мы с ней разговорились об этом всём.
Брызги вина вырвались у Эйриан изо рта.
— Что? Профессор Госхок? Отворотное?! В кого это она была влюблена?!
— Ну, мне было неловко спрашивать, сами понимаете. Я тогда ещё подумала — может, бывшего мужа всё ещё любит? Правда, зачем тогда было сбегать от него…
— Я могу ошибаться, конечно, — сказала Августа, — но мне во время боя в пещере показалось, что она что-то испытывала по отношению к профессору Яге.
Мэгги, Айлин, Эйриан и Хизер одновременно предались расплескиванию, разбрызгиванию и покашливанию.
— Шутишь, что ли? — пробормотала Мэгги, вытирая рот.
— Говорю же, мне так показалось. Да и Моргана потом что-то такое говорила про них загадочное — ты не помнишь разве?
— Да у Морганы всё такое загадочное! Её послушать, так и про себя много нового узнаешь…
— Так что там опасного увидела профессор Госхок в том, чтобы думать про любовь как про солнце? — вернулась к теме Эйриан.
— Ну, она сказала что-то в духе: «То, какие образы мы выбираем для сравнений, накладывает отпечаток на наши мысли и поступки».
— Чего?
— Ну, то есть, «солнце» — это чересчур, — попыталась объяснить Айлин. — Она сказала: «Это слишком сильный образ, особенно если представлять его исчезновение. Ты превращаешь любовь в центр своей собственной вселенной. Я не уверена, что стоит это делать».
— Так ведь ей сколько? Тридцать? А то и больше, — сказала Хизер. — Это же старость практически. Что она уже может понимать в любви?
Все засмеялись, а Берне вспомнилась ведьма в алом с золотом платье, которую она видела в шаре. Понимала ли она что-то в любви? А что понимает сама Берна? Может, Анри де Руэль-Марсан что-то в ней понял, раз сбежал от Кристины Кэррик и Яги, когда его заменили в плену настоящим французским королём, и вернулся на поле боя разыскивать Филиппу? Их история теперь у всех на устах. Говорят, истекающая кровью Филиппа просила его взять у неё Орифламму и оправиться в бой вместо неё, но он поступил иначе. Флаг передал ближайшему воину, а сам утащил Филиппу магией с поля боя, чем спас ей жизнь. Говорят, что теперь песни будут слагать об их романтичной истории. Да уж, их ведь таки исключили из Хогвартса — куда уж романтичнее!
