Под ласковыми руками бриза поля огнетрава колыхались волнами — они тянулись во все стороны, покрывая холмы до горизонта. Солнце сияло в предзакатном небе, и огнетрав переливался ярким пламенем всех оттенков алого и малинового, словно в каждом соцветии горел свой костёр.
— Потому что каждый раз, когда я думаю о тебе, прорастают и со временем начинают цвести новые побеги огнетрава. Но я только сейчас поняла, что это значит.
Вместо ответа Певец распахнул ворот своей рубахи, и оттуда вырвался вихрь из сотен огненных бабочек, которые начали порхать над алыми полями.
Гертруда ощутила, как Седрик покинул её мысли — он стоял перед ней, молча, с отблесками закатного солнца в глазах. Она осторожно сняла пиявку с него руки и заморозила её Фригусом.
— Пригодится для другого зелья, — сказала она, не сводя с него глаз. Потом она протянула руку к его горячему лбу и убрала налипшую прядь волос. — Я столько раз хотела это сделать, Седрик. Просто не решалась. Я же твоя наставница — я не могла себе позволить…
Седрик поймал её руку и прижал к губам. Она ощутила, что его губы пересохли так же, как и её собственные. Надо вернуться в зал и выпить воды, а лучше — вина и…
— А у меня тут омела, между прочим, — раздался язвительный голос сверху. Седрик и Гертруда одновременно вскинули вверх палочки и увидали Пивза, парящего над ними с огромным арбузом в руках.
— Пивз, по-моему, это не омела, — сказала ему Гертруда.
Полтергейст с выражением крайнего удивления на лице уставился на арбуз.
— Не может быть! Как я мог так ошибиться? Но ничего, ребята, не беда! Сейчас всё будет. Я быстро смотаюсь — только не целуйтесь тут без меня! Без омелы нельзя сегодня!
С этими словами он выпустил арбуз из рук и исчез. Седрик и Гертруда одновременно сказали «Вингардиум Левиоса», и арбуз застыл в воздухе над ними. Потом они аккуратно опустили его на стол рядом с котлом. Седрик перевёл палочку на недоваренное зелье и сказал:
— Эванеско!
Котёл тут же опустел, а из палочки Гертруды без её команды сорвался патронус и закружился вокруг Седрика.
— Ну что, подождём омелу? — спросила она, ощущая, как ускоряется её пульс.
— Je ne peux plus attendre[1], — проговорил Седрик и притянул её к себе.
Его губы были сухими и горячими, и его тело пахло, как и всё вокруг, мылом, лепестками цветов и жасминовой водой, но с примесью его собственного запаха, который она давно уже научилась узнавать. Она снова провела рукой по его волосам — этого не может быть, не может быть! Но это происходит.
— Седрик, ты ошибаешься, — прошептала она, с трудом отрываясь от него. — Ты себя называешь заурядным? Ты — самый необыкновенный из всех, кого я когда-либо любила.
И теперь патронус сорвался с его палочки — его серебристый дракон облетел вокруг неё и сел ей на ладонь. Глядя на патронуса Седрика и прислушиваясь к его всплескам эмоций, которые долетали по ментальной связи и становились теперь понятыми, она добавила:
— Как ты мог даже подумать иначе?
Она поцеловала его опять и потом сказала со вздохом:
— Нам нужно вернуться на бал, Седрик. Спектакль мы пропустили, но во втором отделении нужно хотя бы показаться.
Но он замотал головой:
— Нет, только не сейчас. Я просто не смогу вести себя, как подобает вашему ученику. Я начну вас целовать, как только окажусь рядом — просто не смогу остановиться.
— Ты разве не хочешь потанцевать со мной? Я всё первое отделение только об этом и мечтала, но ты меня игнорировал.
— А я о чём мечтал, как вы думаете — но с вами рядом постоянно кто-то был: вас приглашали, уводили, заговаривали вам зубы, а Этьен даже вывел из зала зачем-то.
— Ты следил за мной, что ли?
— Что мне оставалось? Перед тем, как сварить зелье, я сам хотел станцевать с вами хоть раз, но…
— Так вернёмся сейчас и станцуем.
— Нет-нет-нет. Как я сказал, это будет всё равно, что написать при помощи Флаграте огромными буквами на весь зал…
— Что написать?
— Вот это. Флаграте!
Огромные огненные буквы повисли в воздухе.
— Тут стоит кое-что исправить, — сказала Гертруда и навела на буквы свою палочку, но потом передумала и положила свою руку на руку Седрика. От соприкосновения их магии она и раньше ощущала душевный подъём, но сейчас это было как засасывающая воронка возбуждения. Направляя свою витальность сквозь его руку и палочку, она сказала:
— Делетриус! Флаграте!
И слово «vous» исчезло, а вместо него она написала «t’»[2].
— Вот так уже лучше, тебе не кажется?
— Да, гораздо. Но понадобится время, чтобы привыкнуть.
— Время у нас есть, я надеюсь. А сейчас я возвращаюсь — мне просто никак нельзя не появиться там: — директриса не поймёт. Но я, как и положено преподавателям во втором отделении, исчезну пораньше — одной из первых.
— Я буду ждать тебя тут.
— Здесь слишком жарко, как ты сам отметил. Портус! — Она направила палочку на арбуз и превратила его в портоключ.
— И куда я попаду?
— В мою комнату на шестом этаже. Туда банная жара не доходит — так что можно будет остынуть.
— Это вряд ли…
— Отправляйся и жди меня там.
— Je ne peux plus attendre, — повторил он свои слова и снова поцеловал её, долго не отпуская.
