В район приходили разноречивые слухи о том, как с треском летят со своих тепленьких мест высокопоставленные работники. Министры, их заместители, первые секретари обкомов партии и председатели облисполкомов, генеральные директора крупных производственных, аграрно-промышленных объединений. Но в самом районе все еще оставались на местах, и складывалось впечатление, что решения пленума так и не дойдут сюда. Однако вскоре убедились, что это не так. Первого секретаря райкома партии сняли сразу же после завершения хлопкоуборочной кампании. Он только и успел подписать рапорт о выполнении плана. Через день убрали председателя райисполкома. Новый первый секретарь райкома, принципиальный и честный товарищ, как утверждали знавшие его люди, поработав недели две, снял с работы двух самых известных председателей колхозов, бюро исключило их из партии, а прокуратура возбудила уголовные дела. Оказалось, что слава этих хозяйств выросла на дрожжах приписок. Но в отличие от автобазы, где от приписок что-то доставалось всем, колхозники ничего не получали, деньги от бумажных операций шли на оплату тех же операций. Получали те, кто проворачивал их. Плюс, конечно, награды, грамоты и почетные места в президиумах. У колхозников же доходы падали, и они были вынуждены больше заниматься приусадебным участком, нежели делами на общественной земле. Бюро райкома, обсуждая положение в этих колхозах, отметило, что чем больше приписывалось, тем быстрее падала производительность труда. Колхозники получали мало, вместо себя в последние годы стали присылать на работы детишек, ну, а от них и производительность соответствующая. Словом, это был снежный ком, чем дальше скатывался вниз, тем громаднее становился.
А потом подошла очередь и Ташпулатова. Сняли Нурмата-ака, вкатив выговор с занесением в учетную карточку. Послали на его место Негмата, потребовав от него, чтобы он, опираясь на поддержку первичной парторганизации, навел там социалистический порядок. В постановлении райкома так и было записано — социалистический порядок.
— Я, Негматбек, знал, — сказал Ташпулатов, когда сдавал ему дела, — что когда-нибудь наступит всему этому конец. Примерно предполагал, что он будет именно таким. Вечно такое продолжаться не могло. — Он грустно вздохнул. — Жаль, столько труда вложил я в эту базу, столько ночей недосыпал из-за нее, столько здоровья угробил, чтобы вывести в передовые, теперь все полетит к черту!
— Знали, а не действовали, — произнес Негмат. Ему в тот момент было жаль директора, который лично ему не причинил никакого зла, просто убрал с пути, чтобы не мешал, убрал не на такое уж и плохое место. А мог бы и вышвырнуть за ворота запросто, как капиталист какой, тогда он обладал такой силой. Одно слово кому следует, и Негмат тоже пошел бы работать дежурным механиком. В лучшем случае.
— Приходилось тебе когда-нибудь в жизни попадать в большой людской поток? Ну, скажем, выходил ты из душного кинотеатра летом в толпе рвущихся поскорее глотнуть свежего воздуха?
— Случалось, а что?
— Смог бы ты, молодой и сильный, стиснутый со всех сторон плечами, спинами вспотевших людей, выбраться из этой толпы, если бы захотел?
— В таких случаях самое лучшее плыть по воле волн, она все равно выплеснет на улицу, — сказал Негмат.
— Так вот, такие, как я, находились в положении тех, кого стиснули со всех сторон. И это было нашей трагедией. Каждый из нас, кто попытался бы вырваться из толпы, упал бы, его растоптали бы попросту.
— Понимаю, — кивнул Негмат, чтобы посочувствовать ему, хотя, признаться, ничего не понимал. Если человек решит остаться честным, то его трудно сбить с этого пути. В крайнем случае он уйдет, чтобы хоть перед своей совестью быть незапятнанным.
— А тебе придется нелегко, Негматбек, — сказал Ташпулатов, — не знаю почему, но кажется мне, что все это — явление временное, что с тем, что захватило души тысяч и миллионов, справиться не так-то легко. Придется или отступать, или…
— Отступления не будет, Нурмат-ака, — твердо сказал Негмат. — Порядок все равно наведут, потому что дальше так жить нельзя. И это понимают все.
