— Погиб в последний день войны, похоронку она получила же после дня Победы, спустя месяц, кажется, и не хочет верить, говорит, такого быть не может. Ждет его. Ты с ней будь поосторожней, раис-бобо, она Акбутаева так поперла, что Джидасай неделю смеялся.
— Дурень! — разозлился Муминов, встав. — Разве ради этого я расспрашиваю о ней?! У меня жена есть. Баба боевая, надо ее в партию принимать и свою парторганизацию в колхозе создавать.
— Извини, — сказал Нияз, — я совсем о другом подумал.
— На уме у плешивого — баня! По-моему, ты тоже заразился от Акбутаева. Ладно, пошли ко мне, мать заждалась, наверно.
— А Марьям? — Нияз снова лукаво улыбнулся.
— Марьям ждет меня одного, а мать — нас обоих…
Через год, в такое же ясное и холодное февральское утро Муминов похоронил свою жену. Она умерла после родов от кровотечения, оставив мужу в память о себе дочь Норой…
Муминов ворошил память, вспоминая существенные, на его взгляд, события и факты своей жизни, не задерживая внимания на буднях, хотя их-то как раз и было больше всего, поэтому и книга, которую он сегодня мысленно писал, получалась не цельной, а с разрывами, зигзагообразная, как дорога, преодолевающая череду адыров, когда на нее глядишь издали. Но первый день своего председательствования он помнил, кажется, в мельчайших деталях.
Колхоз имени Сталина по нынешним масштабам был гномиком, даже не карликом. На ста тридцати гектарах выращивали хлопок, около двухсот на склонах окрестных адыров занимала богара и примерно сорок было под всем остальным — люцерниками, виноградниками, садами, огородами. Но даже и это ему, новому председателю, нужно было знать, как свои пять пальцев. Поэтому на следующее утро, встав пораньше, он по совету Саибназарова отправился знакомиться с владениями колхоза, чтобы иметь о них ясное представление. Хоть и не было его долго дома и он думал, что все позабылось, а вот два дня, проведенные в кишлаке, воскресили в памяти все, что было связано с Джидасаем и его территорией, и он уже сам себе не казался беспомощным человеком, оказавшимся в незнакомой ситуации.
Рассвет только брезжил, но узкие и кривые улочки кишлака с полуобвалившимися дувалами и ветхими мазанками в глубине дворов, голые деревья и кучи сброшенного с крыш снега уже различались отчетливо. Над крышами поднимались синие столбики кизячного дыма, в некоторых домах двери были сорваны, пустые проемы окон напоминали рвы провалившихся могил на кладбище. Муминов шел по этим улочкам, ежился от мороза, который обжигал щеки и руки, а на душе была какая-то пустота. Он помнил эти улочки другими, полными жизни, а сейчас, казалось, страшный мор промчался по ним и своей метлой вымел все, что не могло сопротивляться в голодные годы войны. Редкие прохожие здоровались с ним, приложив руки к груди, женщины проходили, прикрыв половину лица платком, проходили быстро, словно бы стыдясь за свои, не очень-то радующие глаза, наряды и обувь. Или прижимались к дувалу, уступая дорогу Муминову.
Он не заметил, как вышел к окраине Джидасая и очутился перед невысоким забором, сложенным из щитов, сплетенных из ивовых веток. Это была ферма, ее коровники, низкие, будто бы наполовину вросшие в землю, слепленные из глины — пахсы, виднелись на другом конце двора, прижавшиеся к подножью невысокого адыра. Он пошел вдоль забора и вскоре оказался у ворот, сложенных из двух толстых горизонтальных палок. Весь двор, как он догадался по блеску льда, был захлестнут навозной жижей, и он остановился, думая, пройти до коровника или нет. Увидел женщину с ведром и вилами в руках, шедшую к коровникам. Издали она казалась неуклюжей, точно медвежонок. Муминов перелез через палки и пошел в дальний конец двора, повторяя движения женщины, прыгая с торчащего из-под ледка камня на другой. Пока он таким образом прошел двор, доярка уже скрылась в коровнике. Муминов вошел следом. Тощие коровы казались призраками. Пока его глаза привыкали к полумраку, из глубины появилась та женщина.
— Ассалому алейкум, сестренка, — поздоровался он с ней.
— Салом, раис-бобо, — не очень любезно ответила доярка, — решили колхозное стадо посмотреть?
— Не только стадо, но и весь колхоз. Хочу посмотреть, в каких условиях работают наши доярки. А где Айгуль и моя жена?
— Пошли за саманом в кишлак, скоро будут. Ну что ж, прошу. — Женщина пошла впереди. — Только осторожнее, не провалитесь и не поскользнитесь, неудобно будет, если от председателя в первое же утро запахнет мочой.
«Это же Сайера, — усмехнулся Муминов, — и чего это я ее сразу не признал». Ему показалось, что она издевается над ним.
— Ничего, — бодро ответил он и пошел следом за ней. Тут же поскользнулся и чуть не упал.
— Предупреждала же вас! — в сердцах воскликнула Сайера.
— За одного битого двух небитых дают, сестренка, — пошутил он, — и поделом бы было мне, если б упал!
— То-то, гляжу я, все битые сидят кладовщиками да в конторах, а бабы бедные в поле и в таких вонючих коровниках маются!
— Темная ночь не вечна, а битые… Война отняла у них главное — здоровье. Вы — Сайера?
— Да.
— А я Тураб.
